Максим Далин – Время неблагих. Книга 2 (страница 47)

Лэрик сгорбился на койке, грыз костяшки пальцев. Глейза гладила его по голове, но он будто не замечал.

— Тобой рисковать нельзя, конфетка, — сказал Рошер. — Там смертельно опасно… хуже, чем смертельно… для юной женщины — вообще… мы всё время будем дёргаться, понимаешь?

— Всё я понимаю, — сказала Глейза. — Но мы — Четверо, мы давали клятву. Мы заключили союз. И если я останусь в Прибережье, а вы вернётесь домой — мы этот союз поломаем. Как вы думаете, что тогда получится, воины, а?

Рошер отчаянно затряс головой, несогласный вот прям в самой основе.

— Ты просто сумасшедшая, — сказала Ильсора. — Натуральная. И я всегда догадывалась.

— Так! — рявкнул Лэрик. — Валиен, скажи ей!

А что я ей скажу…

— Не могу я, — еле выговорил я. — Она права так-то. Мы клятву дали. Мне изо всех сил не нравится, мне очень плохо, мне страшно, ребята… но права она. Можете меня и прибить тут же.

И сам чувствую, что зареву сейчас. Потому что там война, случай не выбирает, упыри — страшные гады… и Глейзу уже хотели раз принести в жертву. И не факт, что просто убить. И мне об этом даже думать было совершенно нестерпимо. Но Дар, но чутьё… Как только она заикнулась — я уже и понял: деваться некуда.

И выхода никакого вообще.

Лэрик голову поднял, посмотрел мне в лицо:

— Это точно?

— Как в аптеке, — сказал я. — Вот смотри, принц: вот я весь. И если бы мне Господь сказал, что надо тут и сдохнуть, чтобы с леди Глейзой ничего дурного не случилось и чтобы Святая Земля жила — я бы только способ уточнил. Но вот это вот — судьба. И ничего мы тут не сделаем.

А Глейза мне так улыбнулась, что меня накрыло просто. И нежностью, и благодатью. И любовью.

Тут Рошера осенило:

— А Гектором её нельзя заменить⁈ Чтоб нас было четверо?

Как нам ни гнусно было — всё равно поржали.

— Представь, — сказал я, — что леди Джинера собирается ехать в Святую Землю, а Джанор послов спрашивает: а её бароном Дильбертом нельзя заменить?

Рошер возмутился:

— Ну ты сравнил тоже!

— А что, — сказал я, — ехать выходить замуж за одержимого было безопаснее? При том, что про Эральда она вообще не знала ещё!

Лэрик вздохнул как всхлипнул.

— Да, ребята. Дёргаться и лапками махать не приходится. Клятву дали — выхода нет.

— Я не давала, — сказала Ильсора.

— С тебя и не спросят, — сказал Лэрик.

В общем, мы все — ну, мужская часть всех — сильно огорчились. Но Глейза, похоже, была даже рада, поцеловала Рошера в угол рта, Лэрика — в нос, погладила меня по щеке и сообщила, что лично ей так будет гораздо спокойнее и лучше.

— Вы же меня в бою уже видели. Я не трушу и на руках у вас виснуть не буду.

— Ага, — отозвался Лэрик. — Тебя ранили.

— Тут ничего не поделаешь, — вздохнула Глейза. — Никто не застрахован. И тебя могли, бой ведь.

Заглянул Элис, сказал, что за эту ночь мы выйдем из проклятущего пролива Гизеллы на чистую воду — а там уже и до Русалочьего Форта рукой подать. И ещё сказал, что нам всем велено отдыхать.

Аппетита особого ни у кого не было, но нам принесли еду. Рыжий матрос Айк, который, кажется, заметил, что мы как-то без энтузиазма на неё смотрим, сказал таинственным тоном, что сейчас нам покажет кое-что — и притащил пару жестяных банок с бело-голубыми наклейками. И заговорщески сообщил:

— На флоте живые очень ценят.

Мы вскрыли банки, а в них оказалось консервированное молоко. С такой штукой мы раньше как-то не встречались никогда. Рошер, правда, заметил, что на армейских складах, на случай войны, наверное, и у нас есть — но лично он тоже не пробовал.

А консервированное молоко оказалось сладкое, очень-очень густое и тягучее — и вообще, даже для августейших, неожиданно прекрасное лакомство. Натурально лекарство: у всех, даже у девушек, всякая апатия прошла.

— Это же просто волшебство какое-то, мэтр Айк, — промурлыкала Глейза. — Живые на флоте разбираются в угощениях, вы нас убедили! Мы вам так признательны!

Если бы каучук мог краснеть, Айк точно покраснел бы от удовольствия.

В общем, получилось с отдыхом. И даже поспать получилось.

Правда, сначала меня разбудили еле слышные всхлипывания. Я ещё раньше, чем окончательно проснулся, понял, что это Ильсора плачет — и у меня просто сердце сжалось. Она же не вопила, не истерила и не ругалась, только чуть-чуть… в подушку.

Я сел — и она заметила. Спустилась сверху — и мы с ней вышли из нашей каюты в крохотный закуточек около радиорубки.

— Я могу помочь, леди Ильсора? — спросил я шёпотом.

Она вытерла слёзы кулаком, как совсем маленькая девочка.

— Чем-то ты уже помог… Мне так надо это кому-то сказать… а все спят…

— Ты боишься, да? — спросил я.

А Ильсора вдруг, как она всегда, резко, обняла меня за шею, ткнулась носом — нестерпимо. Не из-за её лихой благодати. Просто так жаль её стало… до боли.

Она меня вовсе не пыталась ловить. Она сама хотела погреться. И я её обнял, как кошку.

— Мне очень маму жалко, — прошептала Ильсора мне куда-то между шеей и плечом. — Мне так к маме хочется! Мне её не хватает так! И леди Олы! И леди Алики!

— А это кто?

— Гувернантка, — шепнула Ильсора и шмыгнула носом. — И учительница рисования. Они такие хорошие! Я с ними дружила. Их убили, да?

Она так плакала, что у меня рубашка промокла на этом месте. Горячие слёзы прям. А от волос уже духами почти не пахло, а пахло тоже котёнком…

— Да незачем их убивать, что ты, — сказал я. Не то чтобы сильно в это верил, но и так могло случиться. — Они же не охрана, они никому не опасные. Вот охрану очень жаль. А дам, наверное, просто заперли где-то… а сейчас вообще, наверное, выпустили. Если не совсем кошмар-кошмар, они ещё и домой вернутся. Придётся только продать что-нибудь, чтобы купить билеты на поезд…

Ильсора подняла на меня взгляд: ресницы мокрые и слиплись, глаза блестят… А у меня даже платка нет… а она милая, я даже не знаю, была она вообще хоть раз ещё такая милая, или это только теперь.

Я тогда понял, что Ильсору я тоже люблю. Не как Глейзу — ну так она и не Глейза. А я — вот что я за тип… а с другой стороны… я же ни о чём таком… я просто… Я мог бы её поцеловать в мокрую щёку, чтобы ей стало полегче… и всё вообще.

Потому что благодать её сейчас окружала почти совсем не колючая.

— Без мамы так плохо, — пожаловалась она. — Как будто я совсем-совсем одна, меня вообще никто не понимает…

— Я понимаю, — сказал я. — И Рошер понимает. И августейшие понимают. Так что ты не одна, ты со всеми… а без мамы плохо, я знаю. Мне тоже плохо.

— А потом я останусь вообще одна, — сказала Ильсора горестно. — В Прибережье. При чужом дворе. Страшно так…

— Это же не надолго, — сказал я. — Мы только победим — и ты вернёшься домой. А королева Виллемина… ну, она же хорошая, да?

— Я не знаю, — сказала Ильсора. — Я боюсь, я так боюсь… Я на аэроплане лететь ужасно боюсь. А вдруг он упадёт? И Чёрную Карлу боюсь. А если я умру и меня тоже фарфоровой сделают? Я иногда так боюсь, что у меня даже живот болит.

Я ей подул в макушку легонечко — и она сразу руку туда положила. И я поцеловал её пальцы, чуть коснувшись… ну, руку принцессе же целовать — это по этикету же, правда?

А Ильсора руку убрала и на меня посмотрела очень серьёзно.

— Ты же вернёшься за мной? Да?

— Все вернёмся, — сказал я как можно убедительнее.

— Все — понятно, — сказала она. — А ты?

— Я — да. Само собой.

Ильсора задумалась, лицо у неё сделалось интересное очень… мне даже показалось, что её благодать светится сквозь кожу, как у Глейзы… ну, не совсем, конечно… но чуть-чуть похоже.