Максим Далин – Время неблагих. Книга 2 (страница 15)
Я пожал плечами.
— Древние клали…
Глейза то ли фыркнула, то ли проглотила смешок. А Ильсора подошла ко мне и заглянула в лицо.
— Это хорошо. Правда. Я всё помню, Валиен, честно. И я не буду капризничать. Мне страшно, я устала так…
— И я помню, — сказал я. — Я прикрою.
— Вот что надо было сделать, чтобы малютка поумнела, — вздохнул Лэрик. — Напугать её до полного ужаса.
— Она не поумнела, а притихла, — сказала Глейза. — Но пока и это хорошо.
Ильсора взглянула с укоризной, но спорить не стала. Мы вместе стояли в коридоре, очень рядом, касаясь друг друга плечами, и смотрели, как перед нами разворачивается Заозерье. Как на экране в светоленте.
Тут ещё стояла тёплая мягкая осень. Яркая-яркая: всё рыжее, всё жёлтое, всё багряное, я видел даже пурпурную листву на каких-то местных деревьях. В палисадниках придорожных посёлков правда цвели розы, хризантемы и что-то вьющееся цвета запёкшейся крови. Здесь любили флаги: не только на станциях, но и на переездах, у домов, иногда — цепочкой вдоль дорог флагштоки стояли рядами. Флаг Заозерья, такой же красный, как и у нас, вдруг показался мне каким-то зловещим из-за чёрного осьминога в белом круге.
— А раньше золотой был осьминожек, — сказал Рошер. — И на красном фоне прямо…
— И кудрявый, — чуть улыбнулась Глейза. — Более округлый. Ещё в позапрошлом году у них были такие, да, заяц? А эта чёрная тварь — угловатая, больше похожа на паука, а не осьминога. Зря это они.
— Может, им теперь паук больше подходит, — мрачно сказал Лэрик. — А может, это у них осьминог такой. Другой. Может, он Рэнга обозначает…
— А вот и он, — сказала Глейза. — Лёгок на помине. Смотрите, какая красота…
Таки да. У переезда через железку, на громадном щите, вроде рекламного, красовался портрет принца Рэнга, взирающего на бушующее море. Шторм не растрепал аккуратную причёску принца, а его физиономия, простецкая, скуластая и щекастая, с носом-уточкой и колючим взглядом, выглядела и отважно, и целеустремлённо.
Под портретом большими буквами, чтобы и из поезда можно было прочесть: «Сквозь бури — к солнцу!»
— У них специфическая пропаганда, — заметил Лэрик.
— А почему Рэнг? — спросил Рошер. — Они ж не сегодня эту красоту поставили. Почему не Гетвуд?
— Бедный дядька был не такой живописный, — сказал Лэрик. — Рэнг в него пошёл только щеками. Но вообще на траур совершенно не похоже.
— Флагов слишком много, — сказала Ильсора. — Замучаешься приспускать.
— Интересно, — сказал я. — А по нашим газетным фоткам он не до такой степени упырь. Наша пропаганда, выходит, его дорисовывает до белого голубя, а местные наоборот. Им будто нравится, что он упырь, они любуются именно этим…
— Как-то многовато Рэнга, — сказала Глейза.
Ещё один щит промелькнул на станции. Рэнг на портрете улыбался ослепительно и хищно, а подпись гласила: «Наш путь — справедливость!»
— Наши пропагандисты даром хлеб жрут, — усмехнулся Лэрик. — Вот как надо. Чтобы твоя морда — на каждом столбе и на любых воротах. И тогда подданные тебя заобожают, как миленькие.
— У нас же Святая Земля, а не этот край света, — сказала Ильсора. — Нашим не полагается вот так прям молиться на чью-то политическую морду, он же не святой!
А меня всё время за душу тянуло, тянуло… и вдруг как ударило!
— Слушайте, — сказал я, — а вот государь сказал «плохое время для королей»!
Все ко мне обернулись.
— А если мессир Гетвуд звал на помощь? — сказал я, цепенея. — Государя, нас… Государыня же говорила: он так просит приехать… И прислал много телеграмм… говорил: у нас хорошо, у нас хорошо, мягкая осень, розы эти… Может, ему было совершенно невозможно прямо сказать: у нас тут ад рядом, помогите?
Глаза Ильсоры снова наполнились слезами, и Глейза её обняла.
— А ведь запросто, — сказал Лэрик. — Когда малютка вчера в купе заскочила, кто подумал, что дядьку грохнули, признавайтесь?
— Я, — со вздохом признался Рошер.
— Грамотно, сюпруг. И я.
— Мне не пришло в голову, — сказала Глейза. — Слишком жутко.
— А я подумал только сейчас, — сказал я.
— Рэнг? — спросил Лэрик, глядя мне в глаза.
— Рэнг, — сказал я. — Всё уже заранее было готово. Поэтому все подворотни и заклеены его упырячьей мордой.
— Ну что ж, — обречённо сказала Глейза. — Значит, нам точно крышка.
— Нет, — сказал я. — Действуем, как говорили Лео и отец. Не геройствуем, осторожно и решительно. Каждое действие продумываем. И продержаться нам нужно до ночи. А ночью придёт Ричард. Мы же можем продержаться до ночи?
— А кто эти Лео и Ричард? — настороженно спросила Ильсора.
Зато у остальных заметно отлегло от сердца.
— Наши друзья, — сказала Глейза. — Да, может, до ночи и дотянем.
— Ну да, — сказал Лэрик. — Вряд ли прям сразу нас будут убивать…
— Если только Рошера, — сказала Глейза и обняла Рошера за плечи, прижалась всем телом.
И Рошер её обнял. Сказал нежно и грустно:
— Ну… освободишься, конфетка…
Прямо сразу её выбил из печали и страха: она ему врезала так, что он моргнул и дёрнулся.
— Только ляпни ещё раз эту глупость, сюпруг несчастный! Ещё и уши оторву тогда!
Осчастливила Рошера. По-моему, он вообще обо всём забыл в эту минуту, улыбка у него, во всяком случае, была совершенно восторженная. И при этом не идиотская. Его не из-за благодати растащило, а именно от слов Глейзы — по-настоящему, по-честному, по-человечески погрело.
А я подумал, что чувствую их благодать, всех моих августейших разом, даже Ильсоры, которая немного пришла в себя — но крышу не сносит, не пьянею, что-то изменилось. То ли в них, то ли во мне, то ли вокруг…
От этого разговора мы не то чтобы успокоились, но как-то примирились с происходящим. Даже планов не строили, потому что совершенно не представляли, что нас ждёт. Просто стояли рядом и смотрели, как мимо пролетает Заозерье.
С его мягкой погодой, розами и флагами с чёрной кляксой в центре.
Королева была права: поезд прибыл в столицу как раз к обеду.
Город оказался большой, больше, чем я ожидал, но словно не из нашего времени. Предместья — совсем деревня, какие-то лачужки, крытые чуть ли не соломой, зато в осеннем золоте сплошь, потом — громадный завод за глухим забором, трубы небо коптят и запах чего-то алхимического и горелого прямо вынудил нас закрыть окно. А дальше — городской центр, какой-то неухоженный и вызывающий разом. Заросший, как парк — и деревья делали его уютнее, увешанный флагами — и красное смешивалось с рыжей листвой…
Вокзал оказался большим и красивым, с башенкой в средневековом стиле, но обшарпанным зданием — будто именно со средних веков его и не красили, и не отмывали тусклых стёкол. Его оцепили — даже из вагонного окна мы увидели конных жандармов с красно-чёрными шевронами — но вокруг оказалась такая толпа, будто они тут, в Заозерье, тоже были в курсе про святоземельскую благодать и рассчитывали на капельку.
Королева вышла из купе в роскошном чёрном костюме и белоснежной блузе — очевидно, посоветовалась с камеристкой и они обе нашли что-то более траурное, чем синий бархатный туалет. Взяла себя в руки: лицо королевы было припудрено, следы слёз скрыли удачно, причёска ей шла — всё красиво и прилично. Вирелла всё ещё была очень красива. Но без очков видно, как у неё тяжело на сердце.
Королева — чёрная. Высочества — белые.
А на перроне прибытия дожидался караул в мундирах того зелёного цвета, который почти коричневый. И знамёна плескались, и по радиотрансляции врезали какой-то суровый марш, парадный, угрожающий даже, но категорически не траурный.
И под знамёнами нас встречали официальные лица.
Рэнг не прислал телеграмму, но на вокзал приехал. Не в костюме, а в таком же буром мундире, как и его солдаты или жандармы. С чёрно-красными осьминогами в петлицах, с чёрно-красным шевроном, тоже осьминожьим. И с настолько упырьей надменной мордой, что я даже удивился: почему он не пытается хоть как-то это скрыть, что ли… Всё-таки отец у него вчера умер, можно было бы скорчить печальную мину — хотя бы просто для приличия…
И вся свита Рэнга носила мундиры — кроме одного человека. Рядом с ним стоял живописный мужик, лет сорока или около того, коренастый, в гражданском, в шикарном прям костюме песочного цвета и тёмно-красном галстуке. Вся свита стриженая — ну что, не носить же локоны с мундиром! — а у этого буйные чёрные с проседью заросли на башке, чуть не дыбом стоят. И взгляд тёмных прищуренных глаз — цепкий и умный. Злой, но умный. На фоне обломов с тупыми мордоворотами этот тип показался мне почти симпатичным… нет, не так. Самым симпатичным из толпы.
Это если из окна смотреть.
Потому что на перроне всё изменилось. Мы подходили — и Дар разгорался, набирал силу, как пожар. Подошли ближе — а он — фухх! — и в горле, в груди, я весь горю. И вся эта банда для меня — как стеклянные.
Что я внутри Рэнга немедленно учуял, да почти увидел эту чёрную дыру, воронку в никуда — вообще не удивило. Что среди его прихвостней с такой же был каждый второй — ну понятно же! И никакого липкого мёда вокруг, никакой слякоти — они все горели сухим жаром, про который хотелось сказать «адский». Но вот тот, в гражданском…
Он тут был один настоящий. В нём бушевало натурально пламя Дара, даже я бы не сказал, что совсем уж грязное. Нет, ну коптило сильно… Но я его не чувствовал как последнюю гниду, скорее, как… не знаю… как змею, например. Как сильную хищную машину смерти, которая не для радости убивает, а пожрать. И пока Рэнг нас разглядывал как-то даже плотоядно, его этот некромант мне почти улыбнулся. Понимающе так.