Максим Далин – Убить некроманта (страница 50)

– А-а, выполз из преисподней, холуй демонов! И шлюха тьмы с тобой! Ну хорошо!

– Я пришёл разговаривать, – говорю. – Мирно. Как король – к монаху. Возвращались бы вы к своим братьям, отче.

Он захохотал с привизгом, хлопнул в ладоши и завопил:

– Король! В аду ты король! Проклятая душонка! Я тебя, тварь, загоню туда, откуда ты выкарабкался!

– Оставьте, – говорю, – отче, в покое вдовствующую королеву.

Он перекосился, выпучил глазки и заверещал, но я уже понял, что весь этот спектакль – способ монаха вызвать огонь Дара. Никакого преимущества ночью: у монаха тоже был Дар, почти такой же, как и у меня, только он каким-то образом его переключил. Меня вдруг осенило: он так ненавидел собственную кровь, что эта ненависть хлестала из него почти неподконтрольно и била по подвластным ему сущностям.

Он заменил способность общаться с жителями Сумерек способностью их уничтожать. Я растерялся, когда это понял. Вывернутая, отвергнутая некромантия – последствие святой жизни, в смысле – отказа от любви, в частности от любви к собственному естеству?!

Я не мог с ним договориться. Он ненавидел во мне самого себя. Он сам надел на себя ошейник и не мог мне простить моей свободы. Я думал, он служит Живому, но его сила тоже шла от Мёртвого.

И мы одновременно сконцентрировали Дар друг на друге. Потоки незримого огня скрестились, как клинки: я увидел, как его удар угодил в дерево, моментально почерневшее и скорчившееся, как от немыслимого жара, и услыхал, как заорал солдат, поймавший мой посыл. На мгновение сделалось муторно от опустошённости, но тут же ледяная ладонь Клода легла на мой локоть. Я с наслаждением почувствовал, как меня наполняет волна вампирской Силы, смешиваясь с Даром, и почти в тот же миг монах завопил:

– Гадина! Мёртвая гадина! – и выпалил древнее заклинание упокоения.

Я ровно ничего не мог поделать. Я не мог даже отвести взгляд от беснующегося старца, потому что мой взгляд в какой-то степени сдерживал поток его Дара. Я только ощутил, как рука вампира легко соскользнула с меня. Конь подо мной замер, как подобает чучелу. Моя гвардия превратилась в мешки с костями и опилками.

Ярость и горе утроили мои силы. Я использовал тот запрещённый приём, который до сих пор никто не мог отразить: дёрнул нож из ножен и вспорол запястье. Было очень тяжело направить хлынувшую из меня волну кипящей черноты – но я уж постарался, чтобы она покатилась строго вперёд, не задев Питера, ощущаемого где-то рядом, и Клода, упавшего под копыта моего коня.

Люди Роджера повалились на землю в конвульсиях, – я чувствовал, как Дар выдирает из тел их несчастные души, – но монах остался стоять. Вот такого я ещё не видел.

Я только сообразил, что это не его собственные возможности. Его прикрыла мощь какого-то артефакта, некой монастырской реликвии, о которой я никогда не слыхал. Осознав это, я ощутил её как сноп невидимого, но ослепительного света в руке старца. Я не понял, что это за штуковина, но догадался, что её наполнила смертельной силой моя проклятая кровь.

Некое идеальное оружие, которое ты сам направляешь себе в сердце. Я не знал, что такие штуки в принципе существуют, и рассчитывал только на себя. А монах попросту ждал, когда я воззову к крови, чтобы меня прикончить, – и ад с ними, с солдатами.

Я не знал, что с таким делать. Не читал и не слышал. Я только понял, что поток Дара сейчас повернёт назад. И тогда мы с Питером умрём – от моего собственного отражённого удара. На понимание ушло неизмеримое человеческой мыслью мгновение: даже вздохнуть не было времени.

Но то, что случилось потом, произошло гораздо быстрее любых произнесённых слов – даже слов, сказанных про себя. Я не успел понять, что это за звук. Свист и стук. И волна смерти ушла куда-то выше и левее, где ветки деревьев скорчились и затрещали, а монах грохнулся навзничь на трупы солдат.

Наступила тишина, которую я еле расслышал за ударами крови в ушах. Дар постепенно ушёл, как вода с отливом. Стало холодно. Я с трудом сообразил, что всё каким-то образом закончилось, и услышал голос Питера:

– Здорово попал, да?

Я помотал головой.

– Кто, куда?

Питер спрыгнул с замершего чучела своей лошади и присел у ног моей. Я тоже спешился.

Сумерки любили Клода. Его тело не рассыпалось прахом, не ссохлось в мумию, даже седины было не видно в светлых волосах – только лицо стало старше в смерти. Осунулось, появились морщины, глаза запали… Блонды, мокрые от росы, прикрыли кисти рук, когда-то безупречные, теперь – сведённые судорогой, с длинными кривыми когтями, вцепившимися в траву. Смерть никого не красит.

Странно видеть убитого вампира и горько. Вампиры слишком ассоциируются с бессмертием. Вампир не может тебя оставить. Я помнил, как после очередного боя в Перелесье Клод с усмешечкой выдернул стрелу из груди, из того места, где у людей сердце, и посетовал, что ему испортили любимый камзол. Как это – Клода убили?

Я забыл про монаха. Про всё забыл. Я смотрел, как Питер плачет и гладит труп Клода по лицу. Я вспоминал, сколько неописуемо тяжёлых дорог прошёл вместе с этим вампиром, сколько смертей – и медленно осознавал, до какой степени он был мне дорог. Как это – Клод умер? Вечный… не может быть. Я собирался состариться в его компании и знал, что его юное лицо никогда не изменится. У меня не умещалась в сознании эта потеря.

Вампиры – друзья, которые тебя никогда не бросят. С тех давних пор как я познакомился с Оскаром, я видел их вечно молодые лица. Их бессмертие было постулатом моей веры. Ну как это – Оскар умрёт? Или Агнесса… или Клод…

Какой ужас…

Питер посмотрел на меня мокрыми глазами, спросил:

– Он уже не встанет больше, да? Он совсем… совсем мёртвый?

Я обнял его за плечи. Я думал о том, что ощутил Оскар, когда мир подлунный оставил его младший и один из его любимых учеников.

– Да, – говорю, – совсем мёртвый. У вампиров, как и у людей, есть души. Если душа отошла, то вернуть её не в моих силах. Скелеты и чучела я подниму снова, а Клод… Питер, мальчик, что ж я теперь буду делать?

Питер ткнулся лицом мне в грудь, пробормотал:

– Старая сволочь, монах хренов, в рот ему дышло…

И тут я вспомнил.

– Питер, – говорю, – он убил Клода, правда – а мы почему живы?

Питер поднял голову; я увидел его лицо с той странной полусочувственной миной, означающей, что я не понимаю некую, по его разумению простую, вещь.

– Так ведь он-то тоже, гад, помер, государь, – говорит. – Монах-то был человек, верно? А люди – они мрут, если им закатать ножик в глаз. Вот он и помер, в лучшем виде. Не успел доколдовать, сука.

– Ты швырнул в него нож?! – говорю. – Ты?! Так просто?! Но как ты смог? Ведь слуги Роджера и не дёрнулись, я думал, что всех живых нашим Даром просто парализовало…

Питер пожал плечами.

– Может, их-то, – говорит, – и парализовало с непривычки. Я, пока не привык к вашим этим… чарам… тоже вроде как ошалевал слегка – но у меня-то уж было время притерпеться. Я бы раньше его прибил и Клод бы остался цел – но так ведь он за солдатами прятался, падла. И зыркал на меня. Надо было наверняка, чтоб он меня первый не грохнул – оттого я так долго момент выбирал…

Да, подумал я, резонно. И вдруг почувствовал, что совершенно не могу дышать. Мне показалось, что это приступ кашля.

Я уже забыл, как плачут.

Мы с Питером знали предубеждение жителей Сумерек против погребения. Ясно: если гроб долгое время служил тебе опочивальней, дико представить его себе в качестве последнего пристанища. Поэтому мы сделали то, что доставило бы душе Клода удовольствие: предали его тело огню.

Удивительно, как быстро и чисто. Как бабочка, влетевшая в огонёк свечи. Трупы людей так не горят. Пустая оболочка, тень Сумерек, вспыхнула, погасла, и ночной ветер унёс пепел. Это сожжение не сняло тяжести с души, но появилось смутное чувство правильности и покоя. И мы смогли рассмотреть стоянку монаха и обыскать его труп.

Клод угадал: шатёр оказался действительно вышитым изнутри защитной молитвой против Приходящих В Ночи. Эти знаки я знал: вампиры их терпеть не могут, поэтому я никогда не воспроизводил эту гадость. Оскар говаривал, что защищающиеся от Проводников накликают на свою голову грязную смерть – и в случае со старцем это оказалось правдой.

Кроме знаков защиты я нашёл в шатре чудесное Священное Писание, молитвенник чистого древнего письма с тройной священной розой на переплёте и несколько амулетов против разных порождений Сумерек, но главным образом против вампиров. Старец, похоже, терпеть неумерших не мог: вероятно, Сила вампиров каким-то образом его ослабляла. Клод причинил монаху серьёзное неудобство, когда в последний раз прикрыл меня, отдавая мне Силу во время поединка.

И он отомстил вампиру. Сучий потрох.

Важного гостя и союзника Роджера охраняли пятнадцать человек. Все эти бедолаги были совершенно не готовы к приятным ощущениям от сражения двух ведьмаков: они погибли поголовно, в чём, в конечном счёте, Роджер был виноват больше меня и монаха, вместе взятых.

Тело старца оказалось с ног до головы обмотано шёлковыми ленточками с вытканными на них охранными знаками – куда там моему панцирю! А в руке у него мы нашли ту чудовищную штучку, которая едва не закончила наши земные пути: золотой диск, гравированный Святым Словом и прожжённый насквозь каплей крови демона. Я едва заставил себя прикоснуться к этому. Даже думать не могу, откуда монахи раздобыли такую исключительную мерзость. Не стал бы использовать такое даже против заклятого врага. Надо совсем себя не уважать, чтобы применить вот это и с лёгкой душой называть себя монахом, святым человеком и белым магом.