Максим Далин – Убить некроманта (страница 48)
Большое зеркало для вампира – вроде широко распахнутой двери, особенно если его ждут с другой стороны стекла. Оскар вошёл в будуар купчихи с непередаваемым выражением иронического восхищения – прах могильный, змеем был, змеем и остался.
– Вы удивительно хорошо устроены, ваше прекраснейшее величество, – произнёс, скользя надменным взглядом по сожжённому полу и разворошённой постели. – Ваш нижайший слуга искренне рад, что вы, мой дорогой государь, проводите ночь в уютной комнате с чистым… прошу прощения, прежде чистым бельём на кровати. И я просто счастлив, что вижу вас.
– Последняя фраза означает, что у вас есть дело? – спрашиваю.
– Последняя фраза, как вы изящнейше выразились, мой красноречивый государь, означает, что, к моему глубокому прискорбию, я действительно вынужден сообщить вам о деле, к тому же о деле важном.
Мне не понравилось, как он это сказал.
– К прискорбию? – я ему подал руку и кивнул на стул. Оскар коснулся устами рубца на моём запястье – и вкус его Силы мне тоже очень не понравился. Мой милый вампир мог сколько угодно корчить безразличную и ироническую мину, но внутри он был напряжён и взволнован, а в мире подлунном существует до изумления мало вещей, способных взволновать Оскара. Но подгонять его бесполезно. Сам скажет.
Оскар сел и начал тоном менестреля, декламирующего древнюю легенду:
– Прошедшей ночью вы, мой дорогой государь, приказали призракам сообщать Бернарду о любых словах, сказанных герцогом Роджером кому бы то ни было, не так ли? Ваш приказ был, разумеется, принят к сведению, тем более что вы назначили награду за сообщения особенно важные. Похоже, дух по имени Люк эту награду заслужил. Бернард сообщил об этом мне нынче, как только я покинул гроб – и мы вдвоём гадали, как бы поставить в известность ваше прекрасное величество. Но, я вижу, вы беседовали с Теми Самыми…
– Это было в три часа пополудни, – говорю.
Оскар поклонился.
– Что, бесспорно, делает честь вашему уникальному профессионализму… Но, если мне будет позволено…
– Оскар, – срываюсь, – да не тяните вы, Господа ради!
– Вам сообщили о намерениях Роджера относительно вашей метрессы, государь? Если я не ошибаюсь и если не ошибается Люк, этот предательский ход пришёл в его преступную голову лишь этим вечером, час или полтора назад…
– Те Самые, – говорю, – не предсказывают будущее. Да я их и не спрашивал. Представляю: жечь, вешать, в монастырь – что ещё нового может быть. Неважно.
Оскар снова поклонился.
– А если Роджер пришлёт в столицу гонца из своих владений с написанным от вашего имени письмом и письмо будет содержать просьбу немедленно приехать? Надеюсь, вы простите мою дерзость, бесценный государь, если я замечу, что в число неоспоримых достоинств вашей прекрасной подруги не входит рассудительность… и грамотность… Она верит, что вы можете неожиданно возжелать её повидать. И побоится оставить дитя в столичном дворце, под присмотром монстров вроде вашего покорного слуги, которым она не доверяет. Право, заложники не были помехой ни в одной войне…
Питер ругнулся сквозь зубы. А я задумался.
Мне надо на восток, на дорогу, ведущую от монастыря к замку Роджера – чтобы перехватить монаха. И ещё, оказывается, мне срочно надо в столицу. Послать мне туда некого. Вернее, можно послать кого угодно, но что будет стоить слово одного незнакомого моей курице гонца против слова другого гонца, тоже незнакомого? А свет будет молчать, даю руку на отсечение – и моя наседка сделает то, что захочет.
А захочет она поехать, вопреки логике и здравому смыслу. И возьмёт ребёнка.
Что мне, разорваться?!
Я не могу позволить монаху добраться до земель Роджера – это грозит короне. И… я, оказывается, даже думать не могу о том, что моя свинья вместе с ангелочком, который катался верхом на мёртвых волках и стучал кубком по скелетам, может попасть в руки этого гада. И я не успею, не успею, не успею.
Как странно. Оказывается, я отчаянно люблю ребёнка… и… по крайней мере, привык, что ли, к Марианне. Она должна при мне остаться. Тодд должен быть при ней. Всё.
– Оскар, – говорю, – скажите ей сами. Выберите убедительные слова и объясните. Всё просто.
– Да, было бы, – кивнул он, – если бы ваша очаровательная дама меня послушала. Я пытался побеседовать с ней сегодня после заката. И мне в нелестных выражениях обрисовали моё чрезвычайно шаткое положение полуночной нежити, мою омерзительную привычку питаться человеческой кровью и моё прямое отношение к Той Самой Стороне. А после всего вышесказанного Марианна высказала предположение, что я собираюсь вас предать, и желание никогда больше меня не видеть.
Я швырнул в стену кувшином из-под вина. Я не знал, что делать. Не посылать же к Марианне мертвеца с письмом! Идея даже хуже, чем предостережение вампира. И говорить мертвецы не умеют.
Невыносимо.
И тут Питер подошёл и сел на пол рядом с моим креслом. Смотрел на меня и улыбался.
– Что тебе надо? – говорю.
– Государь, – говорит и ставит локти на мои колени, – а я? У меня же теперь мёртвый конь – я за два, много за три дня в столице буду. Мне-то Марианна поверит, точно.
Меня прошиб холодный пот. Я всё понял. Всю интригу Тех Самых Сил в самых тонких нюансах. И мне стало нестерпимо страшно.
– Нет, – говорю. – Ты не поедешь.
Говорю, а сам думаю о Тодде, о продолжении династии, об опозоренной королеве… совершенно помимо воли думаю. Любовь вперемежку с ответственностью и ужасом. А если случится так, что только Тодд…
Питер вздохнул. А Оскар медленно молвил:
– Если мне будет позволено высказать свою точку зрения, мой добрейший государь… это выход.
– Уже, – говорю. – Прекрасный выход.
А Оскар взглянул на Питера своими всевидящими очами, так, как вампиры смотрят в суть, не на поверхность. Питер охнул и вцепился в мои ноги. От таких вещей человека холод до костей пронизывает, и я сдёрнул для него покрывало с кровати. И, прикасаясь к нему, тоже увидел то, на что смотрел Оскар.
Тень смерти.
Будь оно всё неладно! Я в тот момент не просто понял, что жить ему осталось считаные дни – я почувствовал, как он будет умирать. Впервые пришло озарение такой силы; вероятно, потому, что Оскар был рядом. И я бы предпочёл не знать, Богом клянусь – потому что ослепительно ярко вспомнил мёртвого Нарцисса, восковую маску с багровыми дырами на месте глаз… и увидел, что они сделают с Питером, если он попадётся в руки этим гадам…
Ну что такое был Добрый Робин с его шайкой! Разбойники есть разбойники. Умирать всегда несладко… но ничего принципиально ужасного они придумать не могли. Изощрённость в убийстве – это, знаете ли, качество людей образованных. Светски воспитанных, вроде Роджера, от которого, кстати, и вправду воняет псиной…
– Нет, – говорю. – Питер не поедет. Он не доедет. Всё. Тема закрыта.
Оскар чуть-чуть повёл плечами. С видом «я прав, а впрочем, воля ваша».
– Вы, мой милосерднейший государь, не сможете изменить мировой порядок вещей, – говорит. – Не в ваших силах и не в человеческих силах вообще…
– Князь, – говорю, – вы придёте его отпустить?
Оскар только головой покачал. И Питер взглянул на меня снизу вверх с грустным таким и понимающим видом, мой милый бродяжка. И улыбнулся, обречённо как-то.
– Да ладно, – говорит, – государь. Кому суждено повешену быть, тот не утонет.
И тут меня озарило. Нет уж, думаю, по крайней мере, я не дам ему умереть в муках среди врагов. Это в моих силах. И ещё в моих силах – нечистая сила. Некромант я или нет, в конце концов!
– Питер, – говорю, – поедет со мной. А ребёнком займётесь вы, Оскар.
О, как он удивился! Не только я рассмеялся – Питер фыркнул мне в рукав, такое это было зрелище. Нечасто его так выбивали из седла. Да ещё Питер тихонько сказал:
– Теперь господин Князь завтра днём в гробу перевернется… от недовольства собой…
Оскар снисходительно ему улыбнулся. Показал, что мелкие человеческие шпильки неумершего не задевают. А мне сказал, уже взяв себя в руки, с обычным невозмутимым видом:
– Простите мне мою невероятную недогадливость, мой мудрейший государь, но я не могу взять в толк: как это я займусь смертным ребёнком? Что я могу сделать? Вы, ваше прекрасное величество, вероятно, помните, что согласно Сумеречному Кодексу Переход не может быть пройден смертным младше четырнадцати лет, а Тодду…
– Вот ещё, – говорю. – Я и не думал о том, чтобы сделать сына вампиром. Вы его просто заберёте. Из дворца, от Марианны. Вы или Агнесса. Я не думаю, чтобы он сильно испугался: я ему о вас рассказывал.
Оскар задумался.
– Причудливая мысль – поручать жителям Сумерек человеческое дитя… И что с ним будет днём?
– Пара гвардейцев и волк, – говорю. – Агнесса ещё помнит, какая еда нужна людям, она прекрасно о малыше позаботится. Где он будет жить – придумайте. Мёртвые слуги присмотрят за ним, чтобы не тревожил ваш сон и сам куда-нибудь не делся. Тодду с мертвецами играть – не привыкать. А Марианна без малыша никуда не уедет.
Оскар прочувствованно поклонился.
– Мне ещё не встречался, – говорит, – человеческий разум, настолько изворотливый и чуждый условностей. Я сделаю всё, что вы желаете, мой драгоценный государь. Я восхищён.
– Последнее, – говорю. – Пришлите мне Клода. Он мне нужен.
Оскар согласно склонил голову, обозначил церемонный поцелуй и удалился. А Питер взял меня за руки и спрашивает: