Максим Далин – Убить некроманта (страница 46)

Обманул маленькую розовую рыженькую куклу, бедную дурочку, преданную своей госпоже всеми внутренностями – с этой самой госпожой. С гадиной, ханжой, предательницей, не побрезговавшей отбить самца у собственной служанки. Как это назвать?

Моя жена носит потомство этого скота. И если я верно истолковал вымученные иносказания вампира, влюблена в него как кошка. Забыла все свои принципы – насчёт бить плетьми на площади за супружескую измену. И думает только о том, как бы заставить меня признать этого ублюдка своим ребёнком и младшим принцем.

И так всё это хорошо, что я сам бриллианта размером с вишню не пожалел бы за то, чтобы послушать, как эти гады милуются за моей спиной и сговариваются… кстати, очень любопытно, что ещё в этом чудесном доме говорилось.

Я начертил пентаграмму остриём ножа на земле около костра и крови на неё капнул, не пожалел, хотя духи и Даром были бы довольны сверх меры. Мне уже плевать хотелось на энергию, которую придётся потратить на разговор с духами под открытым небом. И я собрал такую тучу всякой потусторонней шушеры… у-у-у…

А приказ отдал очень чёткий и определённый. Я хочу знать, о чём разговаривает герцог Роджер. С моей женой, со своими приятелями, со своими баронами, со своими лакеями, со своим любимым котом, с Господом Богом, когда молится перед сном, – всё, слово в слово.

Продиктовать под запись. У меня во дворце был один молодой и талантливый: дух-движитель, который во времена оны зеркала раскалывал и посуду со стола на пол швырял, а теперь, благодаря редкому дару, вёл мой архив. Вот ему продиктовать, а я буду читать стенограмму.

Под каждой записью поставить имя. Буду награждать поимённо: за оперативность, точность и важность для короны. Точка.

Потом дал выпить крови с Даром Эллису, – он честно заслужил, бедолага, – и отпустил всех подвластных созданий из мира мёртвых. По делам и на отдых. Ночь уже начинала пахнуть рассветом, у вампира под глазами тени залегли – пора было отпускать.

И когда я их всех отослал – сидел у костра, смотрел, как бледно светлеют небеса, и боролся с тихим бешенством. А Питер обнимал мои ноги, прижимаясь щекой к колену по установившейся привычке, и говорил, глядя снизу мне в лицо:

– Государь, ну дайте мне возможность, пожалуйста! Я этому сукину сыну ноги выдерну! Своими руками, правда… только прикажите…

А я сказал:

– Нет, не надо. Это, мальчик, уж слишком будет почётно и благородно. Не по чину.

И на сердце у меня было тяжело, как перед большой бедой – хотя в тот момент я ещё не представлял себе, насколько беда в действительности грядёт большая.

В ту ночь я так и не уснул.

Я разленился в последнее время, успел позабыть, что такое интриги и предательство. Отвык. А с моей природой между тем ничего не случилось, моя природа осталась совершенно такой же, как и раньше. Злость так подняла Дар, что моё тело горело изнутри, будто в нём плескался огонь. Питер содрогался, взглянув на меня. Впервые в момент, когда Дар превращался во мне в сплошное бушующее пламя, рядом со мной был живой человек – и этому живому, по-моему, было сильно не по себе.

Он тоже не спал. Его мелко трясло от любых моих прикосновений. Бедный охламон был белый, как вампир, и с такими же синяками под глазами, какие бывают у вампира, застигнутого зарёй; вдобавок, когда мы седлали коней, шепнул – а зрачки размером с блюдце:

– Государь, у вас глаза светятся…

Померещилось, конечно, бродяге со страху. Чуть-чуть рассмешил меня и этим немного успокоил. Но уже спустя минуту всё началось сначала. Мне надо было в город, в любой город. Мне надо было в любой дом, где нашлись бы круглый стол и большое зеркало.

В ближайшем городе мы были уже в полдень, после такой безумной скачки, какую бы живые лошади просто не вынесли. На постоялые дворы я даже не заглядывал: откуда у трактирщика взяться такой роскоши, как зеркало больше чем с тарелку.

Я заявился в дом напротив ратуши, вполне приличный чистенький особнячок. Думал, там живёт бургомистр, а оказалось, что это жилище богатого купца, местного сахарного магната. Бедолага, разумеется, визита короля в свой дом и во сне не видел, а потому перепугался куда сильнее, чем любой дворянин. И согнулся в три погибели, бочка из-под эля – как только пузо позволило.

Я для него перстень снял. Купчина приятно себя вёл. В светском этикете, ясное дело, был не искушён, так что держался с искренним почтительным ужасом. И на мою свиту смотрел, как полагалось бы смотреть на королевскую свиту. Со страхом и без тени негодования. И камень на перстне лобызал так, что я испугался, как бы дуралей не проглотил его.

Удачное место.

Я оставил лошадей и мертвецов, кроме парочки телохранителей, во дворе под навесом, подальше от конюшен, чтобы не смущать местных уж особенно. Они там замерли, как конные статуи; я приказал им шевелиться, только если кто-то подберётся уж совсем неприлично близко. А тем двоим, что сопровождали нас с Питером, велел опустить забрала. Рыцари – ну и рыцари. Так что домочадцы купца хоть и не лезли на глаза, но и не разбежались кто куда.

Спокойное какое сословие. Видимо, за недостатком воображения.

Хозяин излучал сплошную услужливость. Я спросил, есть ли в доме большое зеркало.

Мне тут же показали. В покоях хозяйки. Хорошо живут купчихи: будуар у этой плюшки был баронессе впору, а зеркало в бронзовой раме с виноградными листьями оказалось почти в человеческий рост. Тут же в будуаре оказался и круглый столик с выкладками из цветного дерева. И я сообщил хозяину, что тут, в апартаментах его жёнушки, пожалуй, и остановлюсь.

Что мне тут удобно.

Если он и удивился, то виду не подал. И когда я приказал принести какой-нибудь еды, его лакей притащил поднос со снедью именно сюда – тактично. Челядинцы купчины порывались остаться мне прислуживать, но я отослал их. Много чести.

Питер справился и сам, хотя руки у него всё-таки заметно дрожали. Хорошие задатки для человека без Дара: улавливал моё настроение, как парус ловит ветер.

Вкуса еды я почти не чувствовал, только проверил её на наличие яда – не от реальной опаски, больше по привычке. Что там было – почти не помню, вроде бы сыр и какое-то мясо.

Меня тянуло на нервные шуточки, еле держащиеся на грани благопристойного. Питер потом ещё сказал, что я веду себя точь-в-точь как наёмник перед боем – забавно. Мне весьма польстило, я подумал даже, что стоит что-нибудь подарить ему за эту реплику, и снял ещё один перстень, но мой оруженосец уже спал как убитый. Я надел перстень ему на палец и даже не разбудил этим. Сильно всё-таки устал мой бродяга.

Я же не чувствовал даже тени усталости. Мой Дар получил лучшее, что я мог ему дать: смесь любви и ненависти. Такая смесь во времена оны сломала щит Святого Слова, врезанного в серебро, а нынче я собирался всего-навсего свести кое с кем счёты.

Я надеялся, что этого хватит с запасом.

Я впервые вызывал духов днём. К столу.

Терпеть не могу этот глупый приём: считать стук стола вместо нормальной беседы. Но мне не жилось до вечера. Я провозился часа полтора; проблемы способа заключаются ещё и в том, что надо задавать правильные вопросы, очень конкретные и лишь такие, на которые можно ответить только «да» или «нет». Получаемая информация как-то расползалась в моих мыслях, как паутина… а я подыхал от нетерпения.

От нетерпения-то я и решил получить досье из первых рук. Просто из самых первых.

Я отодвинул стол к стене. Закрыл зеркало плащами. Паркет в будуаре натёрли до блеска – я долго выбирал кусок угля, который оставит на этом глянце мягкую и жирную непрерывную линию. В конце концов нашёл. Нарисовал ту самую пентаграмму, звёздочку с двойной защитой, с выходом в мир для беседы – и не более. Дар тёк в неё широким потоком, так, что меня бросило в жар – а линии вышли настолько прямыми, будто их чертили по отполированной рейке.

Стоял белый день, середина лета, луна на ущербе – а мне всё было трын-трава. Я знал: придёт, гад, никуда не денется. И дочерчивал с самой спокойной душой, с удовольствием… забытый холодок по хребту, озноб предвкушения.

Первый и последний раз взывал к Тем Самым днём – для того, чтобы… ох, такое болезненное наслаждение, будто пытаешься зализать рану в собственной душе. Такой свет… белый до лилового, режущий, как закалённая сталь, сначала сплошной поток, потом молнии, маленькие молнии вокруг его головы с золотыми рогами, с глазами, из которых сияние текло, как жидкий огонь…

Я спиной почувствовал, как Питер проснулся: ощутил его ужас, просто медовое пирожное для Тех Самых. И увидел улыбку демона – оценили.

– Приказывай, тёмный государь, – прошелестел голос, который я уже слышал.

Я облизнул губы. Сладко. Сказал:

– Хочу узнать всё о Роджере и королеве. Их желания, цели, пути. Они оба принадлежат Той Самой Стороне, так что вы должны знать в тонких частностях. За это будет кровь младенца, не успевшего согрешить. Отдам сам, из рук.

Демон ухмыльнулся, и капля огня сползла из уголка стальных губ.

– Щедро.

– Знаю, – говорю. – К делу.

Он не стал рассказывать. Я просто узнал. Знание сошло как озарение: я видел их изнутри. Обоих. Во всей красе. Меня шатнуло. Пришлось до крови закусить губу, чтобы не блевануть прямо на пентаграмму. А демон рассмеялся – ледяным ветром по голым нитям нервов.