Максим Далин – Семя скошенных трав (страница 97)

— В Караганде, — говорю. — Нельзя их в усадьбе оставлять. Если впрямь прискачет эта свора, они усадьбу перевернут вверх дном — и нам всем хана наступит. Поэтому мы их отсюда заберём. Приготовь им их этого хрючева с рыбьим жиром дня на три, а лучше всего на пять готовь. Как знать, как всё обернётся. Спрячем девчонок.

Старуха скривилась:

— Кругом лес.

Но я уже знал, что буду делать.

В тридцатые, когда мой отец ещё был мальчишкой, километрах в трёх от усадьбы был хутор сектантов. Ну, знаете, свидетели конца света, как-то это у них там особо называлось, которые верили, что инопланетяне — вестники сатаны или что-то наподобие того. Сторонним глазом — так, домишко в чаще леса, огородишко, форменная ерунда. Тем более что в тридцать пятом, когда леса горели, на хуторе тоже случился пожар — и домишко сгорел дотла, а хозяева не стали его восстанавливать, переехали спасать душу в другое место. Решили, что это знак свыше — ясное дело, идиоты.

А отец с дядькой — им тогда лет по двенадцать было, — конечно, пошли полазать по пепелищу. И обнаружили, что чокнутые эти, сектанты, устроили там целый бункер.

Там было целое подземелье, квадратов на пятнадцать и высотой метра в два с половиной. По стенам — нары в два этажа, что-то наподобие стенного шкафа, где у них был запас спёкшихся консервов, алтарь, с которого сектанты забрали иконы, и натуральный водопровод. В лесу много родников — ну, один родник они и провели себе в катакомбы. Работал без электричества, с простым насосом. Вроде бог им электричество запрещал… пёс их знает, этих сектантов. А освещали у них там всё лампы керосиновые, самые допотопные — видимо, от них же и загорелось. Но отцу и дядьке это было без интереса.

Они, конечно, потом себе там устроили штаб-квартиру: притащили маленький аккумулятор, уже кундангианский, пару нормальных ЭК-лампочек, обогреватель… ну и всякой всячины, по малости. Ну, пацаны! Подальше от взрослых: хоть болтать, хоть самогона дерябнуть, хоть девиц пригласить из рыбацкого посёлка.

Потом они выросли — так я с братьями там играл. Потом — Славка с Петькой. Внучата вырастут — тоже наверняка будут… пацанам нужно такое место, я считаю. Чтоб свободы маленько нюхнуть, подальше от родителей, их правил и вообще взрослой жизни.

Если пацан такого не нюхал — толкового мужика из него, скорее всего, не выйдет.

Но это так, лирика.

Я просто сразу вспомнил про этот бункер. Про то, что девок там сам чёрт не найдёт, не то что военные. Ясно, что никаких жучков на девках нет: иначе им бы не дали так далеко уйти. Ну и пусть они там приютятся, а потом подумаем, что делать дальше.

В усадьбе я их никак не мог оставить. В военное время это было уж очень чревато: впаяют сотрудничество с агентами врага — потом кому что докажешь! С военными связываться — не в наших интересах.

Но отдать девчонок у меня рука не поднималась.

Не то чтоб я поверил в то, что их кто-то там собирался съесть. Но пустить на опыты — это запросто, инопланетянки же. И что военные потрошили их приплод — я тоже легко поверил. Мало ли какие у наших резоны.

Паскудство просто нестерпимое. Но обычное, в общем, паскудство. Бывает. Зная людей — вот как-то не поражает воображение.

Я взял большой снегоход на антигравитационной подушке, кинул туда насос, сдутый бассейн, обогреватель и лампу, а старуха загрузила два контейнера из-под культуры с пищевым концентратом — вряд ли, конечно, деликатес, но хоть с голоду не помрут. Обул девчонок в валенки — смех и грех, но хоть не босые. Дал пару ватников поверх одежонки. И мы с Танюхой закинули их в этот бункер.

Очень было подходящее время. В лесу так мело, что никаких следов не найдёшь, ни с коптера, ни с авиетки, а уж темень стояла — хоть глаз коли, и метель неслась и завывала на все лады. И бортовые огни я включать не стал, а вёл по сонару: когда-то по приколу научился, пригодилось.

От снегохода на антигравах и так-то следы не больно глубокие, а метель их до утра так заровняет, что ни один чёрт не выследит.

Девки так и сидели, прижавшись, как замученные зайцы — молча. Не возражали, не истерили. То ли в шоке, то ли с самообладанием у них всё в порядке. А я думал, что хорошие девки, в общем, умеют себя в руках держать — будь они там хоть из другой планетной системы или откуда там ещё.

И какую бы кашу там ни заварили их политики, эти девчонки уж вообще ни в чём не виноваты. Грех обижать сирот. Я не то чтоб истово верую, но это — грех.

Старуха моя тоже молчала. Дулась на меня, считала, что я рискую. Но я думал, что уж прочищу ей мозги на обратном пути — и тоже ровно ничего не говорил.

На месте самая большая трудность была — открыть люк, примёрз, собака. Пришлось повисеть над ним чуток, чтоб отогреть. А там лампу засветил — и девки пошли за мной в этот погреб, будто сразу всё поняли.

Холодрыга там была — до костей. Я сразу включил обогреватель. Но девки, по-моему, не особо и озябли, а Танюха мне сказала:

— Ты убавь обогрев, поджаришь девчонок. У них выше пятнадцати градусов и летом не бывает.

В общем, уже заговорила по-человечески.

Бассейн в надутом виде был метра полтора в диаметре — и я только боялся, что вода не пойдёт. Всё-таки давно уже тут ничего не проверял, а качалка для воды тут ручная, запросто могла где-то проржаветь или примёрзнуть. Я начал качать — и вода, конечно, сразу не пошла. Пару минут я качал и думал, будет или не будет — но вдруг полилась, у меня сразу отлегло от сердца.

Вода, конечно, шла родниковая, неистово ледяная, холоднее самого мороза — но девкам, по-моему, было всё равно. Они вообще холода не боялись: видно, там, на их планете, и впрямь было совсем не жарко. В этот бункер пришли — разделись по-людски, даже сняли валенки. Неудобно им было, наверное, в человеческой обувке с их утиными лапками.

А Оля разделась совсем. Они стыдиться не умели вовсе… хотя, если так подумать, что им людей стыдиться-то? Небось, будь тут их парни, они и стеснялись бы, а мы — напрочь другой вид. Как коровы и лошади, даже, может, как коровы и крокодилы: ничего особенно общего.

Тельце у Оли было, скорее, рыбье, а не человеческое. Или дельфинье. Не то что там детская фигурка, просто не человеческая, да ещё вдоль живота, до самого пупка, шёл такой… даже слов не подберу. Не шов, и не то чтоб на женское было сильно похоже, а будто её живот мог открыться, как ракушка, посредине. А грудок не было даже намёка, даже просто сосков не было, одна гладкая кожа, синевато-белёсая, как у куклы.

Я часто слышал, что шельмы, мол, отвратительные твари. Ну как сказать… Нечеловечные они ужасно, чужие — да. Но чтоб отвратительные… живые твари, по чести, редко бывают отвратительные. Даже паук — такой себе охотник и боец, своеобразная симпатичность в нём есть. Разве что глисты и пиявки совсем уж тошные, но с ними этих девчонок никто бы сравнивать не стал. По мне, они были будто помесь человека с дельфином или там с белухой, а что тут такого уж гадкого? Ну, кровь синяя…

Надо было бы тревожиться, а я шельмочку рассматривал, прям вот рассматривал, как диковинку — ничего с собой поделать не мог.

Только сказал:

— Жаль, что нормального человеческого врача нет.

А старуха только усмехнулась:

— Ну и что бы тут понял твой «нормальный врач»? Их учат лечить людей, а у нас худо-бедно три семестра ксенобиологии было, я хоть немного разбираюсь в чужаках. Не переживай, они легко рожают.

То есть они так легко рожали, что просто диву дашься. Оля залезла в воду, прилегла, чтоб поглубже — и раскрылась, как… как я не знаю что. Это место у неё раскрылось, не соврать, как рот. И Ленка вытащила, совершенно спокойно, детёныша в оболочке. Малую минутку они подождали — и Оля открылась ещё раз, чтоб Ленка достала послед. Может, немного крови и было, только кровь у них синяя, и бассейн у нас тоже синий, почти того же оттенка — и непонятно, насколько Оля кровоточила.

Но ей, похоже, не было особенно больно. Она просто напряглась, пока рожала, — и отдыхала, откинувшись в воде, как от бодрой гимнастики какой-то. А Ленка сняла с детёныша оболочку, они вместе с Танюхой перевязали и перерезали пуповину — и детёныш уже вообще не был похож ни на человека, ни на дельфина, а был похож на плюшевую игрушку пушистенькую, с глазками… на мягонького зверёныша, а не на ребёнка.

И он не плакал и не кричал, как человеческие дети, а как-то кряхтел, будто покашливал. И смотрел на всё громадными, чёрными и странным образом внимательными глазами. Не как новорождённый — у людей так и полугодовалые дети не всегда смотрят.

Когда девчонки стали его мыть под струёй холоднущей воды, мне аж заорать на них хотелось, чтоб не застудили, дурёхи, младенца. Но это, оказывается, тоже было для них нормально… и вот что интересно: чем больше они его отмывали, тем больше он распушался. Через пять минут он был невероятно пушистый, белоснежный и пушистый, как самый чистенький одуванчик. Этот его пух, видимо, не намокал, как у гусака перья: девчонки смысли с него смазку, остатки крови, и он превратился в даже на глаз тёплую шубку.

Этот их белёк очень симпатичный был детёныш.

Вообще, так уж устроено, что детёныши славненькие — чтоб мамка умилилась и не бросила. Такие трогательные… хоть телята, хоть котята. Но настолько миленького детёныша я никогда не видел. И как-то странно это вместе смотрелось: мордашечка эта, с носиком-кнопочкой, длинные белые волоски на бровках, как усы, ладошечки с перепоночками, игрушечные совершенно, почти голубые — и умный взгляд, проницательный, какой-то даже испытывающий, я бы сказал.