Максим Далин – Семя скошенных трав (страница 92)
Мы живём на Земле, где нас взвешивают, измеряют и просвечивают в томографе, как рыбу из селекционного садка. Где у нас берут пробы крови, слюны, семени. Мы учим бельков говорить, рассказываем им сказки, поём древние песни — и сразу замолкаем, когда приходят люди. Старшие могут задержаться — а бельки должны расти и стать шедми.
Мы живём, когда человеческая женщина, еле знающая язык Архипелага, говорит нам: дети, вы должны играть. Наши ноздри сами собой закрываются от звука её голоса, но мы потом всё равно дышим.
Мы живём в клетке и думаем: Старшие придут за нами. Знаем, что не придут, но это уже молитва, заклинание, пароль. Сюда привозят новых детей — и мы передаём им это заклинание. Мы живём и ждём.
Никто не может играть в клетке. Тогда нас усыпляют — и наших девочек делают полными искусственно… а у Мыиргю и сестёр забирают изнутри растущих бельков.
И я держу её целую ночь. Держу её руками, трусь щекой об её щёки и шепчу в ухо: Старшие придут и отомстят. И Мыиргю остаётся жить.
У нас ничего нет: нет игрушек, книг, музыки, красок. Только гладкие белые стены, на которых не получается рисовать, такой же гладкий чёрный пол. Но мы знаем: перестал что-то создавать — всё равно что умер. Мы с Мыиргю сочиняем истории. Хэдгри и Риа поют эпос «Кыа-Хуларга». Такхэй рисует на изнанке своей рубахи коричневой рыбной подливкой. Грдэ учит малышей считать: на пальцах, потом — в уме. Наори учит малышей читать, выкладывает руны из рыбьих костей. Мы живём и ждём, когда Старшие придут за нами.
И учимся понимать людей. Быть готовыми умереть. Быть готовыми убить.
Почти все люди нас боятся. Ходят с электрошокерами. Говорят на испорченном, неживом языке Архипелага, самые простые фразы. Они нам отвратительны — они сами, их запах, их слова.
Только некоторые…
Женщина Эн, которая убирает клетку, а иногда подолгу смотрит на нас, вдруг приносит бумагу. Белые гладкие листы, много. И цветные фломастеры, целую коробку цветных фломастеров, разной длины и толщины, некоторые из них оставляют яркий след, некоторые — слабый. Она отдаёт коробку Такхэю, говорит: ты любишь рисовать — рисуй.
Такхэй рисует её. Она смотрит, глаза у неё красные, слёзы текут, а он рисует злой портрет, холодный, как месяц ледостава, быстро — и отдаёт ей рисунок.
Женщина Эн убегает, а мы долго думаем, что это значит.
А она вечером, когда уходят те, в белом, остаются только уборщики и те, что ходят в зелёном, приносит две огромные сумки. Еду, вкусную рыбу, почти как наша. Планшет, не подключенный к Течениям, но с энциклопедией, с картинками. Книжки из бумаги.
Чужой и отвратительный нам мир Земли. Мы можем о нём узнать.
Женщину Эн ругают на следующий день, но не забирают у нас то, что она принесла. И нам немного легче ждать.
А потом с нами заговаривает человек Сю.
Из-за человека Сю наша жизнь становится нормальнее. Другие люди считают, что у нас не должно быть книг, не должно быть ничего, на чём можно рисовать и писать: считают, что мы должны превратиться в животных. Но Сю их как-то переубеждает. Нам становится легче ждать, мы чувствуем себя живыми, мы говорим на английском языке, у нас появляются силы надеяться — мы изучаем Землю, как нас учили Старшие. Мы верим, что это когда-нибудь понадобится.
Люди говорят нам, что Шеда больше нет. Что Старшие не придут за нами никогда. Что мы — трофей, животные для людей. Сырьё. Но мы знаем: всё это ложь.
Пока человек Сю не говорит мне, что нужно бежать. Что
Мы продолжаем надеяться, что Старшие придут за нами.
И они пришли! Пришли же! Пришли!
Теперь нам надо всё доделать. Освободить остальных детей. И отомстить.
Мне становится спокойнее. Я могу заснуть.
С утра я веду кораблик людей к тому месту, где люди крали жизни наших бельков.
Человек Саид говорил, что нас никто не видит и не слышит. Он биоформ и делает чудеса. Наши Старшие давно говорили, что в Галактическом Союзе есть миры с возможностями, похожими на шаманство, мне это казалось сказкой… но Саид работает в ГС, и он — вполне шаман. Я сижу рядом с креслом штурмана, я показываю путь по карте, такой же, как на моём планшете, около меня Тари слушает океан. Нас ведут знаки, не особенно понятные людям: те пушистые линии магнитного поля мира, которые щекочут в голове, когда на них настраиваешься. Видимые не глазами, а душой. Путеводные линии в океане.
А в десяти линиях от нас проходит громадный авианосец людей. Ощупывает океан лучами радаров. Я чувствую его, как горячее пятно в голове — и страх свинцовым шариком катается в зобу. Но с авианосца нас не видят.
Это чудо, сделанное Саидом.
Мы с Тари находим станцию вместе — и у неё каменеет лицо. Она видит это, видит сооружение внутри скалы, как крепость — и она, наверное, слышит всех… наших… братьев и сестёр моих. Кроме уцелевших бельков, рождённых на Земле: у них же нет маячков.
Но мне кажется, что Тари слышит и их. По лицу вижу, что слышит.
От близости этой станции мне больно. Боль протыкает насквозь, как ледяной шип. Делается больно памяти, разуму — не телу, но лучше бы телу. Нет таких лекарств, чтобы вылечить память.
— Тут же штурм понадобится, — бормочет Джок, человек, который как чёрный кит. — Небольшая армия нужна, что мы сделаем… у нас десять человек только…
Люди погасли. Смотрят на твердыню, как в глаза Мэйгу. А Тари переглядывается с Саидом — и Саид улыбается. И мне улыбается:
— У нас десять человек, я — всё-таки чуть больше, чем человек, дорогие, я шаман, киборг и биоформ, — а ещё Тари и юные шедми. У нас такая армия — нигде ещё не было такой армии. И штурм нам не нужен, шум не нужен. Мы тихонько пройдём, брат, через тот лаз, в который вы вышли, чтобы сбежать, — и кладёт руку мне на плечо. Рука горячая — даже сквозь одежду горячая.
— Мы с тобой вместе не пройдём в этот лаз, Старший Саид, — говорю я. Касаюсь его ладони, будто Хэндара трогаю за руку. — Ты слишком большой, а там даже мне было узко.
Саид горячим пальцем дотрагивается до кончика моего носа. Удивляюсь — и тут же понимаю: это шутка, человеческая шутка. И улыбаюсь ему.
— Я же шаман, — говорит Саид. — Мы сделаем чудо. Смотри сюда, Скат-Молния.
Я совсем удивляюсь:
— Старший, откуда ты знаешь, кто мой тотем? У меня же ни одного рачка-хды ещё нет! И я тебе не говорил!
Он смеётся:
— Шаманы всё знают, Молния. Тем более что тотем тебе подходит, его дух тебе поможет, — и я понимаю, что это тоже шутка, это Тари ему сказала. А он мигает мне одним глазом: — Но чудо-то смотреть будешь, дорогой?
Я хлопаю в ладоши — мне очень хочется чуда.
И Саид раздваивается.
Люди глядят во все глаза. На что?! Подумаешь…
— Пхе, это же голограмма! — фыркаю я. Протягиваю руку к двойнику Саида. Хочу проткнуть насквозь — но пальцы упираются в тело, в тёплую ткань его комбинезона.
Он хохочет: вид у меня, наверное, как у воина из клана Гэхю, когда ледяной топор разбился о камень. И у людей — ровно такой же вид. Мне почему-то смешно.
Но я не могу понять. Трогаю грудь двойника, холодные металлические скобки на карманах, шершавые швы — и вдруг моя рука проваливается в пустоту.
И я снова чувствую себя так, будто весь клан Гэхю — мои кровные братья. И больше не могу удержаться, смеюсь, спрашиваю, смеясь:
— Так это голограмма, да?
— Голограмма, — отвечает Саид. Он улыбается, и его двойник улыбается. — Шаманская голограмма.
Двойник начинает меняться. Сначала становится тем, кем Саид, наверное, был до биоформа: человеком с коричневой кожей, с тёмными глазами. Потом кожа светлеет, лицо чуть меняется, комбинезон меняет цвет, на кармане появляется нашивка в виде пёстрого прямоугольника с полосками и звёздами. Джок свистит, Сильвия хлопает в ладоши несколько раз, будто хочет сказать: «Правильно! Точно!» — они все оживились и обрадовались.
— Мы с тобой войдём на станцию, Молния, — говорит двойник Саида, а сам он молчит и улыбается. — Войдём, как разведчики, обезвредим охрану и впустим наших друзей. А потом заберём твоих братьев и сестёр.
Я смотрю на Саида настоящего:
— У тебя замечательно вышло! Мы всех их обманем и победим.
— Да, — говорит он. — Обманем и победим, дорогой. Даже не сомневайся.
Мы уходим, когда наступает ночь. Когда на станции ложатся спать все, кроме охраны.
Пока Саид даёт последние распоряжения людям, я прощаюсь с братьями и сёстрами.
Тари вешает мне на шею сердечко Хэталь. Я трусь носом о её ладони. Мне нечего ей подарить взамен. Я бы ей весь Океан подарил.
Мыиргю обнимает меня, близняшки трутся щеками, гладят по голове.
Мыиргю шепчет:
— Жаль, что мы не знаем, чьи у нас внутри бельки. Вот бы был твой.
— Мой, — говорю я. — Они все мои. И все твои. И все близняшек. Наши.
Шейихай спрашивает, стараясь говорить как можно суровее:
— А я буду как ты?
— Конечно, Великий Брат, — говорю я. — Как только у тебя начнёт отрастать грива.
Шейихай гладит себя по голове, с которой уже совсем слинял пух: