Максим Далин – Семя скошенных трав (страница 52)

— Это Хэталь. Богиня-дитя, общая мать шедми. Они не очень верующие, но блюдут традиции… и потом, Хэталь для них — не столько символ веры, сколько символ Океана. Дома, памяти…

— А ракушки зачем? — спросил я.

Кранц усмехнулся.

— Юл, объясни, зачем ракушки.

Я посмотрел на Юла. Лицо у него в голубом свете казалось неживым, глаза расширились и блестели.

— Ракушка — приют для души, покинувшей тело, — сказал он тихо. — Умершие приходят из Океана проститься и благословить живых — и останавливаются в ракушках. Ты услышишь шум Океана, если прижмёшь ракушку к уху, Яр, а шедми слышат голоса… голоса своих родичей, друзей, предков… целый хор странствующих душ.

— Да, — сказал Кранц. — Но не только.

— А! — спохватился Юл и добавил, словно студент на экзамене: — Душа белька через ракушку может вернуться домой. Если умирает белёк — девочки приманивают его в самую красивую ракушку и ждут, когда он родится снова.

Кранц слушал со странным выражением, каким-то почти болезненным. Я даже заметил, как подрагивает мускул у него на скуле.

— Теперь верно, — сказал он. — Молодец. Они приносят сюда ракушки, надеясь вернуть души умерших бельков и детей постарше. Вдруг те, кто покинул мир, не успев пересечь Межу, всё-таки захотят вернуться домой… кто знает.

Он сказал это так серьёзно, что мне стало жутко.

— Ты что, в это веришь? — спросил я, чувствуя комок в горле.

— Какая разница, во что я верю, — медленно проговорил Кранц. — Я хочу, чтобы ты увидел. И понял. И рассказал всё, что знаешь. Под запись. Это может оказаться чрезвычайно важно.

— Ну так… да, — сказал я, стараясь не заикаться и хоть как-то собрать мысли. — Ясно. Ясно, их жалко, ведь они остались без дома. И такие потери… война…

Кранц поднял голову и посмотрел мне в глаза, снизу вверх:

— Бердин, ты пока не понимаешь. Это не случайные потери. Здесь, на Океане, очень планомерно и целеустремлённо уничтожали или куда-то увозили их детей. Вели охоту на детей. Видишь это? Думаешь, при минимальной принципиальности военных, при самой обычной избирательности, когда силой меряются в основном те, кто с оружием, в колониальном мирке, где нет крупных гражданских объектов, такие потери среди детей вообще возможны? Да здесь детей было убито и пропало без вести едва ли не больше, чем взрослых!

— Слушай, Кранц, — сказал я, — а ты знаешь такую фамилию: Смеляков?

— Слышал от Ромы Шалыгина, — кивнул он.

— А ты знаешь, что всё вообще началось с бельков? — сказал я. Меня прорвало. Я понял, что Кранц — тот единственный человек, которому можно рассказать. Меня немного смущал Юлька, но Кранц считал, что он — не помеха, и я подумал, что — ладно, не помеха. И выдал всё ворохом, прямо тут, перед этим алтарём и ракушками, будто оправдаться хотел — парню, который сделал себя наполовину шедми. Торопясь, сумбурно, зато, кажется, я сумел как-то собрать всю информацию на какой-то логический каркас.

Я сказал, что Смеляков, Гицадзе и ещё кое-кто из пилотов, по-моему, специально шли на несанкционированные контакты с шедми, провоцировали конфликты, чтобы у персонала станции появился повод для личной неприязни к нашим соседям-ксеносам — и, похоже, это делалось с ведома командования. Сказал, что отец Арсений, видимо, либо был с ними заодно, либо они использовали вслепую и его — потому что проповеди тоже провоцировали ксенофобию. Я в двух словах рассказал про книжку — и сказал, что Гицадзе, быть может, вовсе не выловил её из воды, а просто держал при себе и предъявил, когда атмосфера на станции уже была подходящая. Рассказал про островок, где играли подростки — и про то, что туда всадили ракету именно потому, что знали: там точно будут подростки.

Я почти не заикался. Тот ночной трёп с Бэреем, пока летели к Океану Второму, помог мне разобрать и разложить по полочкам всё в своей голове. Я даже сделал вывод.

— Скажи, Кранц, это ведь — потому, что шедми невероятно обожают детей? — спросил я. — Да? Потому что те, кто всё это планировал, точно знали, что шедми — чокнутые в этом смысле? Потому что они не стерпят и начнут войну просто потому, что у них забрало упадёт?

Кранц слушал, внимательно глядя на меня. Юлька тоже глядел в ужасе. Мне было даже жалко его — но я не мог ему помочь, раз уж Кранц считает, что не надо от него скрывать. Я как-то чуял, чутьём, пожалуй, таким армейским, статусным чутьём, что Кранц — фигура очень важная. Быть может, из всех, с кем я общался — самая важная. И мне казалось, что он — наш, на нашей стороне, и, вдобавок, имеет право приказывать.

Я не силён в играх спецслужб.

Я понимал, что всё делал неправильно.

Но мне хотелось рассказать Кранцу, приблизительно так же, как хотелось рассказать Бэрею.

Кранц моргнул. Тут я сообразил, что он слушал, не мигая, как шедми.

— Это было бы очень хорошо, — сказал он. — Просто замечательно. Потому что, если земляне всего лишь спровоцировали конфликт, после начала активных военных действий они потеряли бы к детям шедми интерес… Нет, провокация, безусловно, была… но это верхушка айсберга.

— А остальное? — спросил я.

— Нам не хотели отдавать детей, — сказал Юл. — До того, как нашлась эта станция, на которую успели эвакуировать детей — их и не отдавали. Я работал на Эльбе — и там, среди военнопленных, не было не только ни одного ребёнка, но и ни одного подростка до Межи.

— Вот! — Кранц махнул рукой, большим пальцем вниз, как римский цезарь, приказывающий добить гладиатора. — Вот именно! Об этом и толкую — очень любопытно, зачем людям сдались дети шедми. Есть кое-какие соображения… такие, что всю эту дрянную историю и впрямь хочется назвать «космической бельковой войной».

— Войны ведутся за ресурсы, — сказал Юл.

— О да! — сказал Кранц, и его скулу дёрнула настоящая судорога. Он протянул руку и раскрыл «молнию» на моём комбезе. — А бельки и есть ресурс. Ты, Бердин — что у тебя на шее? И ниже? Говоришь, горел в орнитоптере?

— Да, — сказал я, и он не дал мне сказать больше ничего.

— Интересно, в коллоиде, который использовали, чтобы закрыть твои ожоги, присутствовали эмбриональные ткани шедми?

Я чуть не сел.

— Что? Почему?

Кранц смотрел на меня, сузив глаза — снизу вверх, как сверху вниз:

— Потому что это было одно из направлений работы «Барракуды»! Военные получили от нас материалы по этой теме, передать ещё что-то мы просто не успели. Оборона ещё до начала войны знала, что эмбриональная ткань шедми очень и очень своеобразно взаимодействует с нашими тканями. В разы ускоряет регенерацию. И вот эта кожа, сглаженный ожоговый рубец — это тоже следствие взаимодействия. Живая вода, Бердин. Или как это называлось в сказках?

— Э… — у меня на минуту дар речи пропал. Я еле сглотнул и выговорил с трудом. — А от-ткуда у вас?..

— У нас — от шедми, — сказал Кранц. — Одно из направлений наших исследований — увеличение их репродуктивного возраста; они с Шеда привезли культуру эмбриональной ткани, выращенную ин витро. На ней эксперименты ставили. Просто по ходу пьесы заметили, что неожиданно реагирует с человеческими клетками… Вот у Обороны она откуда в таком количестве? После той единственной партии, которую мы предоставили — они биологический материал не получали.

— Вениамин Семёнович, — спросил Юл, — а кто финансировал «Барракуду»? Оборона?

Кранц ужасно ухмыльнулся:

— Уже! «Барракуду» финансировал Галактический Союз. Предполагалось, что этот проект поможет нашим культурам сблизиться и найти общий язык. Оборона была даже не посвящена в это дело. Ты думаешь, рецепт ей так и передали как нашу разработку? Три раза «ха», они считали, что это подарок шедми контактёрам!.. Ладно, неважно. Я тебя записал, Бердин. Жаль, что у тебя нет никаких зримых доказательств — но и свидетельства немало. Мы выясним. Всё выясним. А главное — кому и зачем настолько понадобились дети шедми, что ради них была практически уничтожена цивилизация.

— Ради них?! — ахнул Юл.

— Практически не сомневаюсь, — сказал Кранц. — Кроме прочего, но они, конечно, оказались самым значимым ресурсом. Бесценным. Пойдёмте обедать.

Столовая у них тут была странно оформлена. В старинном, что ли, стиле: будто в древнем замке. По крайней мере, с первого взгляда мне так показалось. В высоченном зале с закопчёнными балками стоял синеватый колеблющийся сумрак: кроме светильников, изображающих плошки с жиром, там светились ещё громадные, вмурованные в стены аквариумы — как окна. За этими окнами жили обитатели Океана-2, такие странные твари, что просто оторопь брала.

А столы казались каменными, из грубого песчаника. И скамьи у столов тоже казались каменными — пока мы не сели; на самом деле оказалось, что столы пластиковые, а скамьи — из чего-то мягкого и упругого. Мы пришли и сели — и нас тут же окружили местные жители, люди и шедми вперемежку. Расспрашивать.

По вопросам, заданным сходу, я понял кое-что. Во-первых, у них тут остались шедийские солдаты, раненые, которых они выходили — и судьба этих бедолаг очень общественность беспокоила. Во-вторых, они страшно боялись за детей — а детей было много, даже сюда просочились подростки. В-третьих, они ещё не опомнились после гибели Шеда — не только шедми, но и наши. И, в-четвёртых, связи с Землёй у них не было, они могли только перехватывать передачи. Оно, конечно, и так понятно, иначе их бы уже накрыли, но отметить всё равно важно.