Максим Далин – Семя скошенных трав (страница 51)

— Дога, — еле выговорил я, — Эгрдэ, Камоа… ребята… расскажите, как это началось. Как это могло случиться?

И Эгрдэ, белёсый от горя, как тающий снег, медленно проговорил:

— Все войны начинаются ради бельков, Вэн. И эта война началась из-за бельков и ради бельков. Хотел бы я знать, зачем людям бельки… но это неважно. Полосатые забрали бельков и убили их. Звёздно-полосатые, когда началась заваруха, забрали бельков — и их судьба нам неизвестна. Подростков перед Межой и взрослых они, как и полагается, уничтожили. Бельковые войны на Шеде закончились двести лет тому… теперь они начались в космосе.

Я слушал его и содрогался.

14. Ярослав

Мне показалось, что это уже военная база.

Нет, не хочу сказать, что её изначально создавали как военную. Но сейчас это был военный лагерь стопудово. Они сделали минные заграждения, у них была эта шедийская штуковина, скрывающая подводные объекты от радаров, и замаскировано всё очень здорово. И снаружи непонятно, что там ещё у них нагорожено, под этим Серебряным.

Не удивлюсь, если и ракетные шахты. А уж пусковые установки для торпед — это на сто процентов, их просто не может не быть.

Нас провели безопасным коридором: под воду, потом — под остров, где и располагалась эта штуковина в несколько ярусов — подземных и подводных. По самому последнему слову — и земному, и шедийскому. Подводный город, где, похоже, жило много народу.

Разного.

Там был интересный шлюз шедми: вынырнули, как в водолазный колокол. И я оценил, какой тут у них причал: в ангаре стояли три большие субмарины шедми, замечательные машины. У наших такой подводной техники нет — для шедми всё водное в приоритете.

Я оценил масштаб. Прикинул. Только не знал, какое у них тут вооружение на субмаринах. Если есть атомные ракеты — то можно врезать по первое число. До сих пор.

Война кончилась — но, кажется, тут у шедми ещё было чем повоевать. И мне стало слегка не по себе.

Громадный был ангар, как для космических модулей. Очень красивый, по-моему — слишком красивый для рабочего помещения. С душой делали, с фантазией: не просто для дела, а и для радости… наукоград, творческая интеллигенция, ага. Сказку делали былью. С витражами какими-то подсвеченными, на которых люди и шедми плавали-играли с дельфинами в голубых и бирюзовых волнах. С перекрытиями, которые прямо собор какой-то готический образовывали, свод из серебряных арок. В стеклянных колоннах — вода и водоросли, декоративные, фантастических цветов, как в аквариумах, поднимаются пузырьки воздуха.

Деньжищ вбухали… труда… Только сейчас всё это выглядело довольно неухоженно. Тускло. Не было у них сейчас энергии свободной, чтобы это всё чистить и драить, чтобы сияло.

И у меня кошки скребли на душе от этого сочетания дорогой красотищи и неухоженности. Только я себе объяснить не мог, что именно так царапает — но даже в животе тянуло.

Как будто я ждал ещё какой-нибудь замечательной новости. Как будто я мало узнал о людях и их роли во всём этом… и ещё что-то меня может удивить. Тут, на подводной базе, которую вместе с шедми и люди строили — как доказательство, что мы можем и дружить с шедми, что бы ни говорили по ВИДу…

А на пирсе нас встречали. Толпа.

Немного странно было видеть, как они все обнимают Данкэ, Антэ и Лэнгу — а их тискали, тискали… передавали из рук в руки, прижимались щеками, перепончатыми пальцами зарывались в их волосы… Никак отпускать не хотели. Не коллег встречали, не боевых друзей — родню, которую уже похоронили. Наши — сдержаннее. Хотя…

У нас — Земля цела.

Среди взрослых шедми оказалось на удивление много детей — так у шедми как-то не заведено, чтоб взрослые были отдельно, а дети отдельно. Подростки — пацанята с лысыми головёнками, девочки с косичками; совсем мелюзга, на которой ещё пушок клочками. То ли те дети, которых здешние сумели спасти с Медузьего, то ли — те, что уже тут родились. И на нас глазели, как на невидаль.

Нет, здесь людей было немало, шедийская мелюзга наверняка насмотрелась, но здешние все выглядели чуток жутковато. Как тот маленький седой парень, куратор Юлия — Вениамин. Как слегка несвежие покойники: из-за лиловых лиц, синюшных губ, глаз без белков — чёрная, глянцевая, одного цвета со зрачком, радужка во всё глазное яблоко. Скорее — гибриды шедми с людьми, если это возможно.

Наверное, хлебало у меня отвалилось знатно. Вениамин заметил и подошёл, спросил меня, пока шедми никак не могли налюбоваться на своих:

— Непривычно?

— Это что, — спросил я, — биоформ?

— И биоформ, и генетическая трансформация, и коррекция наноботами, — сказал он. — Здесь такие условия, что иначе мы бы не выжили. Мы — практически шедми.

— Личной жизнью пожертвовали? — спросил Юлька, подходя.

Вениамин усмехнулся.

— Нет, репродуктивная система у нас родная. Кое-кто — с жёнами… Впрочем, человеческие дети на Серебряном за эти четыре года не рождались: экстремальный биоформ не позволяет. Для зачатия изрядно корректировать физиологию надо.

— Неужели и Рашида здесь? — спросил Юлька. — Говорили, что она погибла на Шеде…

— Рашида — здесь, — сказал Вениамин. — И Алишер здесь. А вот Тура и впрямь… И Гюзель с мужем… Ты знаешь, они работали с шедийскими биологами и генетиками на Океане Третьем — там их и убили вместе с шедийскими учёными. В общем, у Саида остались только жена и младший сынишка. От довольно большой семьи… И — вот забавно, да? — они все были убиты людьми. Отец, старший сын, дочь… Гюзель беременная была.

— А я думал, его отец — от сердца… — заикнулся Юлька и осёкся.

— Вот именно, — сказал Вениамин. — Как Рома Шалыгин.

Мне стало несколько неуютно — и я встрял:

— Э, мужики… Вениамин, а ты — кто?

Он на меня глянул — снизу вверх:

— Кранц, — сказал, подал руку. — КомКон, агент влияния. А ты? Что-то не помню тебя.

— Бердин, — сказал я, руку пожал. — Это… пилот. Работал тут, на мысе Ветров. Прямо вот… тогда и работал. При мне оно всё… и сбили меня тут.

Кранц на меня взглянул с каким-то новым интересом:

— Любопытно.

— Я всё знаю, — сказал я. Чувствовал, как к горлу уже подкатывает, но ещё мог нормально говорить, не заикаясь. — Я, это самое… знаю, что была провокация.

Кранц криво усмехнулся. Очень нехорошей усмешкой, жестокой.

— Ты расскажешь, — сказал он. Не спросил, а сообщил мне, что я должен рассказать. И окликнул своих здешних коллег. — Саид, Дога! Принимайте гостей, а я должен перекинуться парой слов со своим этнографом. Закончим — придём обедать.

— И ты уходишь? — сказал мне Антэ, у которого на руках сидела пушистая малявка.

— Да, — сказал я. — Мне надо тут…

Не сумел объяснить, что именно надо тут — но почему-то почувствовал, что надо идти с Кранцем. Он мне одновременно нравился и не нравился, но главное — он чем-то напоминал Шалыгина. Тянуло к нему, видимо, именно поэтому.

Так что он нас с Юлием повёл куда-то вглубь станции — я пошёл, не сомневаясь.

Вышли из ангара, через переход, из которого шли и лестницы, и лифты — там по всем стенам вились растения, зелёные земные и бурые с желтоватыми шедийские. Свернули в широкий коридор — и оказались в странном помещении: в высоком, практически пустом зале, освещённом синеватым светом, а посредине — светлый каменный куб высотой метра полтора. По четырём углам горели слабенькие голубые огоньки в плошках, электрические светильники изображали коптилки, а между ними грудой лежали ракушки, много разных ракушек, больших и маленьких, всех форм: и вроде гребешков, и спиральками, и трубочками, и каких только не было. Ракушки, которые не поместились наверх, лежали на полу, засыпали куб почти до половины. По верхней грани куба были вбиты стальные скобы. На этих скобах висели белые шнуры в узлах, много-много шнуров.

Против куба Кранц притормозил.

— Вениамин, — спросил я, — это что?

— Алтарь, — сказал Кранц. — Памяти убитых на Океане Втором. — Он взял шнур в руку и потянул сквозь кулак. — Антонов Глеб Витальевич, двадцать пять лет, Земля. Был расстрелян вместе с шедийскими учёными на Медузьем. — Взял второй шнур. — Дженни Мэри Роуд, тридцать два года, Земля. Погибла во время спасательной операции, у вулкана Богатырь. — Третий. — Гхирикай из Огу, Шед, сорок лет. Отвлекал землян от спасателей, покончил с собой, когда его задержали…

— То есть не военные? — спросил Юлий.

— Нет, — сказал Кранц. — Те, кого мы знали. Наши. Учёные, врачи, педагоги, обслуживающий персонал станции. Тут погибло много военных, но мы их просто не знаем.

На стене, в тусклом синем свете, висели чьи-то фотки. Я подошёл посмотреть.

Это были дети. Маленькие шедми. Белые шнуры в узлах свисали с их портретов, как аксельбанты. Фотки были разнокалиберные, не стильные; по-моему, часть — из личных дел, часть — куски ВИДголов, перенесенные на плоские носители. Множество этих фоток с двух сторон окружало нишу, а в нише на кубике-постаменте сидела толстенькая каменная русалочка-шедми. Вместо ног у неё были — от колен — тюленьи ласты, пузико выпирало, как у беременной, перепончатыми ладошками она упиралась в постамент, как морской котик, а в плоской груди, в сквозной дырке, горел яркий голубой огонёк. Она была очень смешная и трогательная и выглядела девчонкой лет двенадцати. Под постаментом тоже лежала груда ракушек.

Я обернулся к Кранцу. Он пояснил раньше, чем я спросил: