Максим Далин – Семя скошенных трав (страница 24)

Фильм впечатлял. Он покрыл все наши агитационные ролики, как бык овцу. Снято было очень масштабно и дорого; декорации ничего общего с Океаном-2 не имели, там были красивые тропические пейзажи — но это, сравнительно, пустяки. Рассказывалось, конечно, о героической борьбе наших с чудовищами, как и полагалось… но эти чудовища ни с какого бока были не шедми, хоть гримёр поработал просто прекрасно.

Меня поразило, что Вере понравилось.

— Нет, Юль, я не говорю, что это документальное кино, — говорила она страстно, — но ведь по идее — всё верно! Они нас атаковали: штатовцы — тоже люди. Была эта кошмарная бойня. Потом туда прибыли войска с обеих сторон… А без надежды — как же возможно? Конечно, в военном кино, да ещё агитационном, не может не быть надежды на скорую победу.

Я её обнял, сказал ей в макушку:

— Верка, понимаешь, того, что они тут показали, вообще не могло быть. Ни при какой погоде.

— Гротеск, — Вера пожала плечами. — Окарикатурено, чтобы заострить…

— Солдаты-шедми, которые жрут человеческих младенцев. Орущих. Живьём. Отличная карикатура.

— Мотивирует. Зал дышать перестал.

— Одна беда: шедми мяса-то не едят. Усваивают его очень тяжело. Питаются рыбой, моллюсками, грибами, растениями. Мяса в их рационе — самая малость. В ритуальной кухне. И уж точно не сырое. И точно не человеческое. Уж не говоря о том, что не было на Океане-2 человеческих детей. Там военные базы были.

Вера рассмеялась.

— Юльчик-котик, да какая разница! Просто… ну… красивый кадр.

— А эти изнасилования толпой — сперва девицы-врача, а потом этого солдатика? Нормально, по-твоему? Точно не чересчур?

Вера поморщилась:

— Перегнули немного. Противно… но, в принципе…

Я её взял за плечи, легонько встряхнул, заглянул в глаза:

— Верка, этого вообще не может быть! Даже теоретически. Я же тебе уже говорил: у шедми — антипубертат! Они спариваться начинают, как только перелиняют, рожают с пяти-шести до четырнадцати — ладно, сейчас у них медицина, то-сё, под присмотром и со стимуляторами — и семнадцатилетняя родит, хоть и тяжело. Но потом — всё. У них гормоны перестают выделяться, гениталии атрофируются. Это называется — Межа, Граница взрослой жизни. И вот как, как их солдаты, взрослые мужики, в принципе смогли кого-то изнасиловать?! Им просто нечем! К такому возрасту, какой в этом фильме показан, у них даже складка, в которую втягивается пенис, частично зарастает!

Вера посмотрела на меня беспомощно и растерянно:

— Да, точно… ты же говорил когда-то… только я, понимаешь, забыла. Как-то закрутилась — и забыла. Знаешь, у меня же всё время вагон работы, мне слишком часто приходится читать в прямом эфире, ролики эти, озвучка… Мне мертвецы в невесомости уже снятся, Юлька…

Ну что я мог ей сказать…

А на Новый год нам сделали подарочек. «Концлагерь» на Эльбе, который официально назывался «спецбаза Ш1-24а». И туда срочно вызвали Алеся и обеих Ань, плюс ещё кого-то из КомКона — а этнографам сперва не давали допуска.

Мне было жутко и тоскливо, потому что мой куратор улетел, а я остался один на один со всем паршивым, что происходило вокруг. Я чувствовал себя совершенно беззащитным. Наверное, на поле боя и то было бы легче: там, по крайней мере, у тебя в руках оружие и ты можешь его применить — а тут даже непонятно, где враги, враги ли они на самом деле и можно ли хоть кому-то доверять.

Вдобавок всё время звонила мама и убеждала, что мой гражданский долг — работа ради победы. Ей, наверное, было ужасно стыдно перед всеми, что её сын — специалист по шедми — никак не помогает военным, а мог бы. Иногда она так и говорила: «Юлька, ты должен, наконец, понять: будущее всей нашей цивилизации поставлено на карту, это всех касается. Может случиться самое ужасное, если специалисты будут отсиживаться…» — и дальше шёл поток рассказов о зверствах, которые показывали по ВИДу.

Разубедить я её не мог: мама была свято уверена, что я — наивный растяпа, который ничего не знает. А я видел, как пропаганда крушит всё на своём пути, превращая остатки разумной человечности в золу; даже рекламные паузы превратились в пятиминутки ненависти. Ложь уже зашкалила за все мыслимые пределы. Включал ты ВИДпроектор или кофеварку — моментально получал на голову целое ведро вранья, даже из вежливости не приправленное правдой.

Я пытался найти в сетевых библиотеках отличную книгу Кранца «Шед: синий-синий Океан», но её нигде не было или доступ оказывался ограничен. Тогда я стал искать монографию Шалыгина «Этикет и ритуалы шедми. Вода и берег» или милую, почти художественную книжку Вадима Александровича Майорова «Сердечко Хэталь», написанную, скорее, для подростков — но ничего не находил. Я прочёсывал Сеть самым частым гребнем, менял запросы, в конце концов перешёл к книжкам, которые рекомендовали на нашем факультете, к монографиям Хейфица, Антонова, Старка — но всё было запаролено и требовало особого доступа, а доступ Этнографического Общества признавался недостаточным.

Зато на простой запрос «литература о Шеде» Сеть выдавала целый вагон книжек. «Шедми, чудовища из пучины». «Шед: комплекс расовой неполноценности». «Политика Шеда и физиология агрессии»… В англоязычном секторе было примерно так же, в арабском — ещё хуже, в китайском — потише, но я не уверен, что это у меня достоверные данные, по-китайски я плохо читаю. Почему-то пропаганда в книжках выглядела тупее, чем в фильмах и видеороликах — но, судя по количеству запросов, читали это все, кому не лень. Обсуждения совершенно идиотских текстов шли везде, где только можно — и немногие здравые голоса просто тонули в хоре возмущённых читателей, у которых уже сложилась определённая позиция.

Тогда-то я и понял, что ни о каких переговорах уже не может быть и речи. Ненависть шла на самых высоких оборотах — но её пытались раскрутить ещё сильнее.

Самое ужасное и омерзительное — что иногда я сам ловил себя на том, что сомневаюсь. Что уже с трудом понимаю, кто мне врал: шедми или люди. Не могу же я один быть правым? — вся рота идёт не в ногу… Университет научил меня слушать окружающих, сомневаться и размышлять — и именно это сейчас мне мешало, раскачивало разум: вокруг было полным-полно искренних доброжелателей, друзей и родственников, убеждённых до мозга костей.

И Вера, которую начали называть «дочерью Чингисхана». У неё получалось очень здорово: когда она говорила с экрана, страстно и с душевной болью — ей все верили… Беда в том, что говорила-то она исключительно под диктовку тех, кто раскручивал эту ненависть — и чайная ложка случайных фактов приходилась на ведро тщательно продуманной дезы.

И ровно ничего нельзя было проверить. Враньё и истина смешались в информационном хаосе, как канализационные стоки с морской водой — и мерзкий вкус вранья чувствовался в любом сюжете, даже самом вроде бы документальном.

Поэтому, когда за мной прилетел Алесь, у меня было такое чувство, что уже можно бежать из дурдома, где и санитары, и пациенты — с примерно одним и тем же диагнозом.

Я спросил: «А что, там вправду концлагерь? Настоящий? Знаешь, болтают…»

Он грустно улыбнулся. Кинозвёздное сияние его улыбок за это время здорово потускнело.

— Нет, Юл. Там — реабилитационный центр. И госпиталь. Поэтому готовься: там много замечательных ребят, которым исключительно паршиво. Готовься не только собирать информацию, но и быть помесью няни и сестры милосердия.

— А братом можно? — улыбнулся я, и Алесь ответил:

— Попробуй.

Я ещё по дороге узнал, что сначала там была военная база. Но пленные там не жили. Надо знать шедми: не могут они жить в плену, не переносят несвободы. Военные пытались удержать шедми в лучшем из миров, как могли, но могли они неважно, потому что за год военных действий в плен взяли тысячи три шедми, а за год в плену уцелело триста бедолаг, у которых оказалась настолько глубокая депрессия, что покончить с собой просто не хватало физических сил. Заставить их работать на людей тоже не вышло — военные с удивлением убедились, что шедми морально легче умереть. С другой стороны, охрану они убивали мастерски, при любой подвернувшейся возможности — и депрессия им в этом деле не мешала.

А после того, как группа шедми с боем завладела модулем и вышла в космос, ухитрившись дать бой и там, забрав с собой «в Океан», проще говоря — на тот свет, патрульный звездолёт, военные решили, что без специалистов по психологии шедми не справятся. И обратились-таки в КомКон.

А КомКон за пару месяцев выставил военных за пределы атмосферы Эльбы.

Военные пытались упираться и спорить. Твердили, что нужна, как минимум, вооружённая охрана. Я потом смотрел записи, на которых важный чин пытался давить начальственным тоном на Вадима Александровича, которого КомКон назначил начальником базы:

— Что вы тут собираетесь развести, христосики?! Жалеть бедненьких шельм — чтобы мы потом на Землю вас в цинковых скафандрах отправили всей группой, так, что ли? Убрать периметр — вы в своём уме вообще? Да что вы тут без оружия будете делать, если мы их с оружием еле держим — такой бугай сильнее двоих наших, чтоб вы знали!

А Вадим Александрович, который очень смешно выглядел рядом с полковником внутренних войск — толстенький, лысоватый, с клочками волос над ушами, как пожилой клоун — только улыбался и качал головой: