Максим Далин – Лунный бархат (страница 23)

– Вина выпьешь, слушай? Дэвочке дэнги дам, бэз обыд… А?

Он повернулся к комнатному бару – и в этот момент Марат стремительно прыгнул вперед. Просто удивительно, какова оказалась реакция у Тимура, располневшего, ленивого в повадках, как сытый кот – в последнюю секунду он все-таки успел вскинуть пистолет и выстрелить наугад.

Марат остановился. На светлых обоях за его головой остались черно-красные брызги. Тимур охнул и выстрелил снова. Марат дернулся от удара пули об тело, шагнул вперед и вырвал пистолет. Тимур медленно осел на пол, глядя вверх, изжелта-белый, как корка сыра – и не закричал даже, а тихонько заскулил, как побитая собака.

Марат хмыкнул и с оттяжкой пнул его ногой в пах. Скулеж оборвался судорожным вздохом.

Марат обернулся к Кэт. В белой маске его лица зияла черно-багровая дыра на месте глазницы, внутри дыры, как показалось Кэт, горел раскаленной монетой уцелевший зрачок. Рот покривила снисходительная усмешечка, которой мешали длинные волчьи клыки.

– Готов. Поплыл, – сказал Марат злобно и весело. – Хлебнешь?

– Че-че-го?

– Кровушки, говорю, хлебнешь, товарищ? Пока теплая.

Его тон странным образом успокоил Кэт. Она подошла. Марат наотмашь ударил Тимура по лицу, не торопясь, с расстановкой запустил пальцы в его волосы и запрокинул его голову назад и набок, подставив Кэт вывернутую шею.

Кэт брезгливо взглянула на лицо злосчастного сутенера – посиневшее окровавленное лицо с дикими глазами – и, присев на корточки, вонзила в его горло зубы. Кровь хлынула потоком – в этот раз она имела отчетливый привкус власти, власти и безнаказанности. От этого привкуса закружилась голова и стало тепло и весело.

– Эй, пусти полечиться, товарищ, – окликнул Марат.

Кэт отстранилась. Марат подставил пригоршню под алую струю и плеснул кровью в обезображенное лицо. Сделал несколько глотков и замер, стоя на коленях.

– Ничего… – пробормотал он, раздувая ноздри. – Сейчас зарастет. Как на собаке… башку жалко, с неделю башка трещать будет, как с похмелья… Вот гнида, а?

– Больно, Маратик? – Кэт присела на пол и обхватила его за шею, пачкая руки в крови.

Марат неожиданно схватил ее за плечи, толкнул назад и повалил спиной на окровавленный ковролин. Его железные пальцы, липкие от крови, распахнули ее дубленку, дернули блузку вниз, а юбку – вверх, белье разлетелось по швам. Он вымазал ее грудь кровью, прижал ее к полу всей тяжестью, рычал, как хищник, охраняющий добычу, багровый огонь горел в его впавших глазницах.

– Мы им еще покажем, – слышалось Кэт в его рычании. – Мы их еще разъясним. Не бойсь… покажем…

Кэт задыхалась от счастья. Она обвилась вокруг Марата с цепкостью и страстью растения и тоже урчала – тоном выше, оскалившись, прикрыв глаза. Белая рука мертвеца лежала в кровавой луже в полуметре от лиц мертвецов, обладающих способностью двигаться.

Шторы на кухне раздернули. Небо за окном было черное и глубокое, а огромная полная луна висела низко над соседними крышами, тяжелая, медно-желтая, бросающая красноватые отблески на серые рваные облака. Тусклая лампочка под дешевым абажуром из тонких цветных реек не столько освещала кухню, сколько создавала неожиданно уютный сумрак. На стенах качались длинные тени; стоило немного напрячь воображение – представлялось, что это тени хозяев квартиры. Иногда очень приятно забыть, что Хозяева не отбрасывают теней.

Женя и Генка молча сидели за столом, на котором стояла початая бутылка кагора в окружении грязных стаканов и лежали неизменные пачка сигарет, зажигалка и пепельница. Говорить, действовать, думать не хотелось; тишина, луна, сумрак – прекрасное лекарство для больной души. Все, что хочется сказать, понятно без слов. Зародилась робкая надежда, что плохое уже позади – вдруг что-нибудь наладится.

Ляля, сидя на полу, возилась с кроликами. Кролики расположились в кухне, как дома, три серых и черный – они-то отбрасывали тени, шевелящиеся темные овалы неправильной формы с торчащими бантиками ушей. Ляля пыталась заинтересовать их капустными листьями. Кроличье общество доставляло ей огромное удовольствие – как будто сигнал, символ того, что с убийствами покончено. Теперь все будет иначе – без кровавых приключений и ужасных гостей, почти как у живых.

Женя с Генкой не заблуждались на этот счет. Просто хотелось сделать Ляле приятное. От звонка в дверь вздрогнули все трое.

– Барыня Нина Петровна, – предположил Генка.

– Дед Саша-алкаш, – поправил Женя. – Из гостей да в гости.

Ляля отпустила кролика, рассмеялась. Она приняла эти предположения за чистую монету; занятая живыми зверьками, не учуяла мертвого.

Женя пошел отпирать дверь. Генка и Ляля высунулись из кухни, как дети – с любопытными минами, готовые исчезнуть в любой момент.

За дверью стояли Кэт и Марат. Марат соорудил снисходительно-надменный вид, черная кожанка и то ли кепка, то ли фуражка придавали его внешности такую же гармонию и колорит, как бриллианты и лунные шелка – мертвой Рите Дракула. Кэт куталась в роскошное песцовое манто; она благоухала смертями, ее лицо, ее глаза светились, мерцали чужими смертями изнутри – она была восхитительно хороша, как любой сытый вампир, и так же оглушительно страшна.

– Женечка, – промурлыкала Кэт с такими же снисходительно-надменными нотками, – я – сумку забрать. Ладушки?

– Забирай, – Женя отступил от двери. – Никто ее не трогал, стоит там, куда ты поставила.

Вошли оба. От Марата довольно ощутимо пахло не ладаном, а погребом, мерзлой землей и падалью. Кэт опять надушилась своими тяжелыми медовыми духами, но сквозь их сладкий хмельной запах пробивался все тот же вкрадчивый душок, вызвавший у Жени мгновенный приступ тошноты.

Кэт взяла сумку и принялась рыться в ней. Марат рассматривал Женю и Генку, прикрывшего дверь в кухню, как двоих опасных преступников, которые прячут третьего. Его темные глаза казались глубокими, пустыми и холодными, как пистолетные стволы.

– Ага… Интеллигенция, значит. Тощая прослойка… гнилье либеральное… так-так, – констатировал Марат беззлобно, но неодобрительно. – Или богема?

– Богема, – сказал Женя. – Я тебя как бы к себе не приглашал, призрак коммунизма. Помоги даме собрать вещи – и идите с богом. Не смею задерживать.

– Н-да… – протянул Марат задумчиво. – Правильно сделала, что ушла, товарищ. Сознательно. Разлагающая обстановочка. Чуждая, можно сказать.

– Катюша, – вкрадчиво спросил Генка, – шубку, то сперли? Или как?

– А вот это не твое дело, Генчик, – огрызнулась Кэт с улыбкой, высоко обнажившей клыки. – Я полное право имею. Я, солнышко, может, всю жизнь мерзла да чужие обноски таскала, так что теперь, у всяких сволочей богатых…

– Ну, товарищ Ежов! Ну, товарищ Берия! Ну педагог! – восхитился Генка, тоже оскаливаясь. – Молодец! Быстренько ее перековал в сознательную гражданку! Хвалю!

– Ген, как бы…

– Да что там! Восторг!

– А ты, я смотрю, разговорчивый, друг ситный, – сказал Марат, делая к Генке шаг. – Видали мы таких в девятнадцатом, в Добровольческой, в золотых эполетах…

Генка так рванулся к нему навстречу, что Жене пришлось схватить его за плечи и удержать.

Его трясло от ярости, он уже не думал о том, как это выглядит – и Марат презрительно усмехался, глядя, как Генка пытается освободиться из Жениных рук.

– А главные враги, мил человек, не внешние, главные – внутренние. Ренегаты, враги народа. Так что ты скажи спасибо, что Катьку перетащил – а то мне все равно, вампир ты, не вампир, я и тех, и других разъяснял в лучшем виде. Ты мне не попадайся, и девочку мою не трожь – неприятностей не оберешься… Пошли, товарищ.

Кэт прошествовала по коридору походкой звезды подиума, окинула на прощанье Женю с Генкой неописуемым взглядом комиссарской подруги и выплыла на лестницу. Марат, не спеша, вышел за ней. Их шаги, совсем плотские, уверенные и четкие, слышались еще пару минут, пока внизу не хлопнула входная дверь.

Женя щелкнул замком.

– Ох и дурак же, – простонал Генка. – Ох, идиот… придурок жалостливый. Знаешь, Жень, я больше в это не играю. Никогда. Пусть их хоть на части режут. Мне наплевать. Воздух будет чище. А то выходит из них… Б-р-р…

«Не зарекайся, ибо нефиг», – подумал Женя, но ничего не сказал.

Стеклянная мука бесснежья продолжалась до середины декабря.

Дни становились все короче, дни исчезли совсем, превратились в мутный промежуток между сумерками, зато ночи сияли всеми огнями, грохотали взрывами хлопушек и петард, заменили дни, потеряли таинственность и покой. Предпраздничная зима остро, свежо, чудесно пахла свежей еловой хвоей, мерзлый асфальт заштриховали зеленые черточки осыпавшихся иголок; любая лавчонка сияла в ночи, как новогодняя елка, вся оплетенная мигающими электрическими гирляндами.

Лица прохожих стали веселыми и озабоченными. Год пришел к повороту, люди торопились расстаться с ним, отцепиться, снять, сбросить, как заношенную надоевшую одежду. Все мысли унеслись вперед, к бою курантов, к шампанскому и праздничному торту; все надежды уже связывались с будущим, только с будущим – и повсюду допоздна продавались календарики с гороскопами и восточной символикой, свечи и елочные игрушки.

В эти дни трое вампиров были постоянно и мучительно голодны.

Кроликов давно съели, съели их мясо вместе с кровью, хотя это не лучший способ утолить голод для вампира. Тетя Надя куда-то пропала, и больше кроликов не предвиделось. Женя созвонился с кем-то из старых знакомых и лепил модели для оловянных солдатиков; Генка порывался искать работу в ночную смену.