Максим Далин – Лунный бархат (страница 22)
Марат загорелся от собственных слов, темные глаза тлели красными углями, он подобрался и сощурился – и Кэт поняла, что на бандита он вовсе не похож. Он крупнее и серьезнее. Он понимает что-то такое, о чем путано треплются по телевизору – одинокий борец с огромной неправдой, а не тряпка в нафталине, как все эти из найт-клуба.
– Вот взять тебя. Будь ты какой-нибудь фру-фру, куклой буржуазной, разве б тебе пришлось панель подолом мести? Небось, эти с нэпманами по шалманам кутят, ананасы в шампанском жрут – а ты торчи на ветру за рваную сторублевку. Справедливо это?
– Нет, солнышко.
– Или взять этих, бархатных. Сукины ведь дети, стервь закордонная в голубых подштанниках – чуть что не по ним, так и морду на сторону: «Ах, мол, ах, как вы неизящны». А самих бы – через одного в расход. Нашлось бы за что, вот нюхом чую – нашлось бы.
Марат повернулся к Кэт, обхватил ее за талию, наклонился, чтобы заглянуть в лицо – и у нее захватило дух. Ни один из ее знакомых мужчин не смотрел так, никто не прикасался к ее талии так – как пожимают руку. Ее захватила и понесла волна восхищения и благодарности.
– Ты все правильно говоришь, Маратик, – прошептала Кэт нежно.
– Ты – сознательная девочка, – почти так же нежно и убежденно, глядя ей в лицо, сказал Марат. – Ты – блядь, но душа у тебя не продажная, настоящая революционная душа. Я совсем один здесь. Погано мне. Никому верить нельзя – все буржуазная блевотина. Зайдешь в «Лунный бархат» этот, в шалман этот поганый – а слово сказать не с кем, с души воротит. А нынешние и вовсе мразь, купи-продай, нэпманы трепаные… И чтобы по-настоящему – ни с кем я не говорил уж лет двадцать, Кать.
Кэт дернулась вперед, прижалась щекой к скользкой замерзшей коже его куртки. Ей хотелось расплакаться от жалости, сказать Марату, что она со всем-всем согласна, что ей вполне можно верить – и демон понял без слов. Обозначенные объятия превратились в настоящие. Кэт привстала на цыпочки, чтобы поцеловать Марата в холодную щеку. До губ как-то не дошло – целоваться взасос показалось неприличным.
– Ах ты, Катька, Катька, товарищ в юбке, – пробормотал Марат со смущенной ухмылкой. – И где ж ты, Катька, до сей поры-то гуляла?
– Я тебя буду так любить, – шепнула Кэт, задыхаясь.
– Вот это брось. Любви никакой не имеется. Все это враки, буржуазный предрассудок – с дури и с жиру. Есть только, знаешь, половое влечение и боевое товарищество. Давай без вранья, Кать?
И в этом тоже он был прав. Кэт истово кивнула. Ей-то уж довелось наслушаться слюнявых разговоров о любви перед тем, как лечь в постель, она до отвала нахлебалась признаний вперемежку с соплями – и все всегда кончалось ничем. Кэт так привыкла к шаблонному мужскому вранью, что даже грубоватая, отдающая цинизмом правда Марата произвела впечатление надежности и чистоты.
– А с товарищем – можно? – спросила она, счастливо улыбаясь.
– Что – можно! Нужно! Ну ты и девчоночка – зефир с марципаном!
Они стояли на набережной, смотрели на исчерна-желтый лед, по которому летел ветер с залива, и разговаривали о собственной смерти.
– Предательство это было, товарищ, – рассказывал Марат, опустив глаза, – Одно слово – такая подлость, что и вспомнить мерзко. Аристократка одна… Графиня Ганская бывшая. Сволочь поганая. «Я, говорит, Марат, вас исключительно полюбила за темный шарм и за то, говорит, что мы служим одним богам». Никаким таким богам я в жизни не служил – даже мальчишкой в церковь не ходил, Кать, потому что обмана не признаю. У Карла Маркса все объясняется обстоятельно, только о вампирах он ничего не знал.
– Ты ее любил, да?
– Любил-убил… Она ж вампирка была, гадина, а я – простой человек, хоть и партийный. Мучила меня, мучила… Товарищи спрашивают: «Ты, Марат, черт тебя знает, болеешь, что ли? Морда бледная и жрать не просишь», – а я на их заботу ничего и сказать не могу. Не поверят, думаю. Думаю, решат, что увлекаюсь этой поповской метафизикой. Она смеялась, сука такая…
– Бедный ты, бедный…
– Так и помер. Похороны организовали, честь по чести. Ну, правда, потом я еще поработал на атакующий класс, по ночам. Все одно, в чека работа все больше по ночам шла.
– В че-ка-а?!
– А то. Искореняли чуждую сволочь огнем, так сказать, и мечом. Я еще долго на народ проработал. Потом уже в НКВД, правда, там не особо распространялись, кто я и что я. Умные были. Быстро сообрази ли, что меня списывать рано.
– А графиня?
– А чего – графиня… С такими надо коротко, четко, чтобы сразу покончить. Чтобы больше не вредили, гады. Заказал серебряную обойму. Свидание назначил. Шесть пуль. Потом керосином облил и спичку бросил. Прощай, любимая.
– Вот я бы тоже…
– Что «тоже»?
И Кэт неожиданно расплакалась. Слезы застывали на лице стеклянными дорожками, бисером сыпались с ресниц, она цеплялась за руки Марата, заглядывала в его глаза, где тлел темный кровавый огонь – и торопливо, сбивчиво рассказывала о бандитах, Тимуре, убитой Галке, своей боли, своем страхе… Марат слушал по-прежнему серьезно и внимательно, его лицо окаменело, как гипсовая посмертная маска. Потом вытащил мятую пачку «Беломора», спички, мастерски закурил на ветру и коротко сказал:
– Пошли.
– Куда?
– К Тимуру твоему. Потолкуем.
Тачку, как выразился Марат, «таксо», поймать все же пришлось – Тимур жил в новостройках. У водилы тоже сделалось странное лицо, но он ничего не сказал. Выходя из машины Марат молча бросил ему зеленую бумажку.
Кэт вспорхнула по лестнице с изяществом бывшей графини и скоростью боевого товарища. Месть грела ее изнутри, как кофе с коньяком. Марат коротко и сильно нажал на звонок, но раздалась переливчатая трель электрической пташки. За дверью долго возились, точка глазка засветилась живым огоньком, потемнела, снова засветилась.
– Чево нада?
– Потолковать надо, Тимур. Открывай, контра, а то дверь вышибу.
– Ты кто такой, плят?
– Дверь-то открой, гнида. Сразу и объясню, и мандат покажу, ну!
– Я по телефону звону, милиция звону, урод!
Марат ухмыльнулся и толкнул дверь плечом. Дверь была стальная, поэтому не вылетела сразу – зато остолбеневшая в восхищении Кэт заметила отчетливую трещину вокруг косяка. Хозяин сообразил, что дверь выносят вместе с куском стены – щелкнул один замок, другой, третий, на полутемную лестницу хлынул поток мягкого света.
– Катька, ты, плят, кого привела?
Тимур стоял посреди коридора в полосатом халате и шлепанцах, держа в руке взведенный «Макаров». Рука с пистолетом заметно подрагивала, губы тряслись еще явственнее, вспотевший лоб блестел в розовом нежном свете, как лакированный.
– Тише, ораторы, ваше слово, товарищ маузер! – насмешливо продекламировал Марат, входя в коридор.
Он сразу занял очень много места, моментально распространив вокруг себя холод и угрозу зимней ночи. Белое лицо демона выглядело почти живым, когда он с небрежным любопытством рассматривал обстановку квартиры скоробогатого господинчика – вульгарно-шикарную, недоделанную, неуютную, случайно-дорогую.
– Смотри-ка, хорошо устроился, кот долбанный… Как торговлишка, а, сучий потрох?
– Ты мнэ так нэ говоры…
Тимур, держа пистолет в неловко вытянутой руке, стал медленно отступать в комнату. Марат шел за ним, ухмыляясь, продолжая озираться с видом оценщика. Мимоходом прихватил с журнального столика безделушку – керамическую фигурку свинки-стриптизерши с отставленной розовой попкой, покрутил в руках.
– Морально-бытовое разложение. Так-так.
– Ты уходы по-хорошему, слушай… Уходы, пожалуйста…
Тимуру уже некуда было отступать. Он уперся спиной в стену, завешанную до пола ковром. Его темная лоснистая физиономия, вся в потном бисере, выражала уже не столько страх или злобу, сколько удивление, смешанное с отчаяньем. Ему не хотелось стрелять до такой степени, что это было очевидно даже для Кэт, он всегда не терпел и не желал выяснять отношения силой – но денег не требовали, и договориться не представлялось возможным.
– Ну что тэбе нада? Сколька? Ты скажи, слушай…
– Ты что ж, гнида, девчонок отдал гадам этим?
– Оны гады, правда. Оны и мнэ нэ заплатылы. Толко оны – крыша…
– Какая, на псул, крыша?!
– Дэвочкам – крыша. Охрана, слушай…
Тимур опустил пистолет. Он успокоился. Кэт с наслаждением подумала, что гад надеется договориться. Блажен, кто верует.
– Я ж никого нэ заставляю, слушай. Дэвочки дэнги зарабатывают. Быки дэвочки охранают. Чужие быки наедут – хуже будэт…
Марат слушал с брезгливой усмешкой. Тимур заискивающе улыбнулся.
– Я толко так – дэвочки сами дэнги хотят. Сами прыходят. Я нэ заставлаю, слушай… Сами гаварат – кушать нада, тряпки нада… Оны ж нэ дэти… Оны про быки знают – спросы Катя, слушай. Оны сами гаварат – охрана нада…
В какой-то момент Кэт подумала, что Тимуру удалось-таки Марата уболтать. Сделать этакий невинный вид – овечка кроткая. Ну да, хорошо говорит. Сами. Но ведь Марат знает – буржуйки эти, папины дочки, новые русские бизнес-леди, небось, сами не пойдут, а вот когда без образования, коммуналка, родители-алкаши… Тоже мне деньги, подумаешь! Разок нормально оттянуться в приличном месте.
Но она напрасно сомневалась. Марат давно решил. Все остальное было просто игрой в кошки-мышки, хохмой – для того, чтобы Кэт полюбовалась на Тимурово унижение. Вероятно, сам Марат тоже развлекался – он улыбался, он двигался не угрожающе, расслабленно, неторопливо. Все выглядело до такой степени безобидно, что Тимур поверил окончательно.