Максим Далин – Костер и Саламандра. Книга 2 (страница 49)

Я-то хотела пойти с Луфой. Повозиться с ребёнком немного: мы с ним тоже друг другу нравились. Но и у меня не получилось.

За мной, как водится, пришёл Жейнар.

– Леди Карла, – сказал он, – тут с вокзала очень странного парня привезли. Его доставили вместе с нашими ранеными и с телами для протезов, но парень – перелесец. Не пленный, понимаете, не перебежчик даже, а какой-то совсем непонятный типус, – и улыбнулся. – Чудо какое-то. Сопровождающий мне письмо передал аж для маршала, что это чудо представляет интерес для Королевского Штаба, я письмо отдал мессиру Лиэру, а чудо ждёт вас в каземате. Поговорить хочет.

Чудо, ага, подумала я. Из Перелесья. Ну да, конечно. Перебежчики из Перелесья – явление, мягко говоря, не массовое: кроме Ольгера, который тоже, между нами, чудо изрядное, больше никого не припомню. И в плен они не слишком-то охотно сдаются, во всяком случае, в газетах намекают на потери, а про толпы пленных не пишут. Нашим агентам, по слухам, в Перелесье совсем тяжело. Я, например, больше ни разу не разговаривала через зеркало с мэтром Тарином: от него дважды приходили записки какими-то странными каналами, потом перестали. Что-то там очень страшное творилось. А тут…

Чудо они доставили.

Ну ладно. Посмотрим.

Я спустилась к нам в лабораторию, вошла – и вижу: впрямь же чудо! И Ольгер пытается дать ему вина и бисквитов, а он улыбается как-то беспомощно и мотает головой:

– Нет, мессир, вина мне не надо. Вино на меня действует очень плохо, я даже и не знаю, как в следующий раз накроет. Вы мне, прекрасный мессир, лучше молочка налейте, если есть. От него точно худо не будет.

А Ольгер сказал:

– Позвольте представить, леди: мэтр Ричард из дома Поющей Рощи. Мне кажется, благой. Или юродивый.

А я подумала: вот запросто же! Впервые видела благого юродивого – но вот запросто.

Он на меня смотрел громадными глазищами, ввалившимися, с кошмарными синячищами под ними. Глаза были ярко-синие, до изумления. Такое чувство, что просто душа на дне просвечивала. Так дети смотрят лет до трёх, потом набираются ума и взгляд у них меняется. В жизни я не видела таких глаз у взрослого парня. Самая примечательная часть внешности.

А если не обратить внимания на глаза – смотреть не на что, мелкий, тощий. Шинель со споротыми нашивками Перелесья на нём болтается, шейка тоненькая в воротнике. Стриженый под машинку, как призывник: волосы только-только начали отрастать. Щетины ещё нет – не растёт, будто он чуть старше Райнора… лет, может, на семнадцать-восемнадцать выглядит. Длинный нос ломали, передний верхний резец выбит, улыбка впрямь беспомощная. И щербатая.

И сказал мне, глядя во все глаза, так и улыбаясь:

– Вы, если нашим газетам верить, после королевы Виллемины на всём побережье самый ужасный кошмар, прекрасная леди, а мне не страшно. Это важно. Я вам верю, леди Карла. А я в таких штуках не ошибаюсь никогда.

А я смотрела на него – и у меня аж сердце прихватывало от жалости. Каким-то образом я поняла, что этому чудаку было очень плохо, вот буквально совсем недавно. Так плохо, что даже тяжело описать. И сейчас едва-едва отпускает.

Ольгер принёс молока и налил.

– Спасибо! – радостно сказал Ричард, хотел отпить, посмотрел на меня и смутился. – Простите, леди… я, знаете, просто мечтал. С тех пор, как попал в армию. Потому что от него немного легче, от молока.

– Попей, – сказала я. – А потом расскажи.

Ричард выпил молоко залпом, поставил стакан и посмотрел на меня жалобно. У него слёзы стояли в глазах, вот правда, действительно, как у ребёнка, который хочет заплакать, но не может.

– Вы простите, – сказал он виновато. – Несёт меня иногда, не остановиться. Потому что было очень страшно, леди Карла. Было так страшно… – и обхватил себя руками, как от холода. Ему согнуться хотелось, свернуться клубком, он еле заставил себя договорить. – От страха всё внутри болело… И тогда, если кто слушает – я гоню, гоню… словесное недержание, простите…

А губы у него тряслись и пальцы тоже. И его пожалела Тяпка. Подошла и сунула морду под руку – просто пришла сообщить, что милый он человек. Ричард взял её голову в ладони, стал гладить:

– Удивительная ты какая собачка… смотри-ка, ты же костяная собачка, а мне не страшно… Ухи-то какие… нос жёсткий у тебя… хе-е, ты ж ведь живая собачка, хоть и костяная… Эх ты, ушастая! Это ваша собачка, леди?

Тяпка его сильно успокоила. Ужас, от которого, видимо, горло перехватывало, немного отпустил. Рядом с ним присел Жейнар, я тоже налила себе молока – Ричард на нас посмотрел и понял, что мы ждём.

– Жаль, что Эрик сразу уехал, – сказал он грустно. – Ну поручик Эрик, который меня сопровождал. Рапорт отдал, письмо отдал, меня передал мессиру Ольгеру с рук на руки – и до свидания. Он всё знает, он бы лучше рассказал, он мастер рассказывать… а я так… мне всё кажется, что длинно говорю, путано… – и вдруг встряхнулся, как воробей. – А хотите посмотреть, леди?

– Что посмотреть? – не поняла я.

– Ну… что… – Ричард как-то сбился, дёрнул плечами. – Это… – и протянул мне руку, раскрытую ладонь.

Я удивилась, странно он себя вёл, но взяла его за руку, а Ольгер – за вторую. И меня тряхнуло так, будто молния прошила от макушки до пят.

Я впрямь увидела! Увидела!

Не только увидела! Я ощутила себя в вагоне-теплушке, среди перелесских солдат, которые ехали на фронт. Всё это: запах дёгтя, пота, ржавого железа, кожи, холод ранней весны, знобкую сырость, унылую мелодию, которую нудно пилил на флейте тощий солдатик в фуражке, сдвинутой на затылок, храп двух солдат, пристроившихся на вещмешках. И тянущий страх, от которого крутило живот и хотелось согнуться. И это было так явственно, будто воспоминания – мои собственные.

Только на миг меня и хватило. И я выдернула руку.

– Я вас обидел, да? – грустно спросил Ричард. – Напугал?

– Как ты это делаешь? – потрясённо спросил Ольгер. – Ты ясновидящий?

Ричард кивнул.

– Это война всё, – сказал он жалобно. – Раньше так не было. Это вот когда нас на передовую привезли, тогда началось. Раньше – немножко, чуть-чуть. Чутьё только, интуиция. А вот как привезли на передовую, – он снова взглянул внутрь меня, взгляд был отчаянный, – вот тогда у меня началось. От страха. Нестерпимо страшно было, леди Карла.

– И ты можешь всё показать? – спросила я. – Вот реально всё?

Ричард снова кивнул:

– Как было. Как на духу. Не всем, но вы же некроманты? Некроманты – они меня понимают хорошо. И они всегда видят. Кто без Дара – тот не всегда, а некроманты – всегда. Вот наставник – тот не увидел. Почувствовал, но не увидел.

– Интересный у тебя Дар, – сказал Жейнар. – Ты вправду благой?

Ричард пожал плечами.

– Кто ж его знает… не думаю, – сказал он, смущаясь до слёз. – Юродивый – это может быть. Накатывает на меня. И ясновидящий. Это да. А благой – ну какой благой… если на Роала-Мученика говядину трескали… да это бы ещё ладно… было всего, знаешь. Тяжкие грехи на мне.

– И ты хочешь рассказать… показать? – спросила я.

После этих мгновений в его шкуре, в солдатской теплушке, он уже казался до странности своим. Я вообще никогда не видела, чтобы человек так раскрывался нараспашку: нате в меня смотрите – это было жутко, но в этом была какая-то безнадёжная правильность.

Если хочешь что-то донести – точно, без искажений – это верный метод.

Я вдруг поняла, что сама бы так сделала, если бы умела. Были у меня в жизни моменты, когда я бы сделала так и ни на единый миг бы не пожалела.

– Я очень хочу, – сказал Ричард. – Изо всех сил хочу. Чтоб вы знали, иначе оно меня разорвёт на части. Я для этого приехал, леди Карла. Чтобы рассказать – а потом чтобы мы вместе решили, что делать с этим.

– Хорошо, – сказала я и сама протянула руку.

Правую руку. Ричард улыбнулся и взял клешню. Кажется, другую руку он отдал Ольгеру и Жейнару, но я уже не уверена. Я провалилась в его воспоминания.

Не семнадцать. Двадцать один. Просто выглядел некрупно. Конституция такая.

Он проучился в семинарии два курса. Наставником хотел быть, его дома пожилой наставник любил, привечал, грамоте учил, даже письмецо написал ректору семинарии. Ричард довольно легко поступил и хорошо учился, кстати. Но бросил, нанялся на фабрику разнорабочим: из деревни, из дома, написала мать, отец заболел, нужны деньги. Ричард пошёл зарабатывать деньги для своих.

К началу войны он даже сделал некоторую карьеру: освоил пресс, на нём клепал заклёпки и болты. Радовался: зарабатывал вдвое больше, посылал деньги домой, хватало и на книжки. Иногда удавалось послушать хор в храме на праздничной службе. Переехал из рабочей общаги в комнату в меблирашках. Казался себе состоятельным человеком, идущим в гору. Прямо роскошная жизнь получалась – и он всё надеялся накопить немного и доучиться.

Но потом призвали. И точка.

Это всё я поняла в один миг. Просто он это знал – и я теперь это знала.

Сначала ему было не страшно. Он ведь шёл воевать за святое дело. За Сердце Мира и Святую Розу, за Царство Божие на земле, за всеобщее братство без границ. Ричард иногда читал газеты – и от идеи всеобщего братства, без границ, войн и зла, у него захватывало дух. В конце концов, в Писании примерно это же и говорилось, так что он не сомневался вообще. Ну силы зла сопротивляются – естественно же, нет?

Про жителей Прибережья он просто не думал. Враги представлялись ему чем-то вроде адских гончих… впрочем, он особенно не думал и о них. Просто жил.