Максим Далин – Фарфор Ее Величества (страница 67)

Рэдерик кивнул и принялся кормить Дружка кусочком пирога. А я подумал, что — да, скорее всего, просто полуоформленные страхи, опасения, мечты… всё-таки Рэдерик ещё ребёнок, хоть и очень взрослый для своих лет…

— Вот бы, мессиры, побеседовать с Лиссой, — вдруг сказал Индар. — Душа просит.

— Зачем⁈ — поразился Рэдерик. — Она будет ругаться и ничего не скажет.

— После беседы с вашим отчимом, прекраснейший мессир, — сказал Индар, — у меня не выходят из головы несколько странных мыслей. Первая: как удалось женить короля. Как человек, рождённый женщиной, вообще догадался тащиться в этот… хм… так сказать, древний храм в обществе мэтрессы и… демон знает кого… Хоурта и Нагберта… прекрасная компания! Не понимаю. Вторая: как согласилась Лисса. Она небольшого ума, но не до такой же степени… И эти бумаги… Пока все спали, Клай, я их почитал. Рандольф официально называет Рэдерика законным принцем. Не бастардом. Законным принцем. Просто и прямо: сам себе дворцовый переворот готовил? И подставил Лежара под нож? Как минимум дал повод усомниться в его законорождённости… Что-то имел против Налики, законной королевы Перелесья, принцессы Заозерской, на минуточку? Не могу уложить в голове.

— Ты думаешь, Лисса тебе объяснит? — спросил я. Я сильно сомневался.

— Ну, вдруг… — Индар неопределённо покрутил пальцами. — Может, о чём-то случайно проговорится… Или в запальчивости брякнет… Она должна знать немало.

— Так, — я принял решение. — Хорошо, мы поговорим с Лиссой. Вы тоже пойдёте, мессир Рэдерик? С одной стороны, хорошо бы, с другой… она может наговорить много всего, от чего вам будет больно.

Рэдерик почти безучастно пожал плечами:

— Мне не привыкать, мессир Клай. Но она ведь и важное скажет… если захочет. Она ведь может и не захотеть. Мама ужасно упрямая. Получается, что надо быть любезными… пообещать выпустить её из крепости… а она может сделать что-то плохое… Или вот: мессир Клай, как вы думаете, она уже не может делать плохое? Или может?

— Сложно сказать, — ответил я честно.

— Значит, нельзя обещать, — констатировал Рэдерик. — Но тогда она может и не сказать ничего.

— Драгоценнейшие мессиры, — сказал Индар ядовито, — может, нам стоит принимать решения по мере развития событий?

Рэдерик серьёзно на него посмотрел.

— Простите, мессир Индар. Вы правы.

— Договорились, — сказал я и пошёл к маршалу.

Норфин прекрасно выглядел, несмотря на привычную усталость и мешки под глазами, был начисто выбрит, щеголеват, бодр, деловит и даже весел. И мне обрадовался. Я подумал: он ещё не отдохнул толком, но его уже отпустила эта кошмарная ноша — ответственность перед целой страной. Не так давит.

— Славные новости, Клай, — сказал Норфин, кивком ответив на моё приветствие. — Вот что значит за дело взялся профессионал! И денег нам для армии добыл, и снабжение помаленьку налаживается. Связь с провинциями восстанавливаем… у Серого Брода и в Лексовых Пущах, конечно, неспокойно, и с Заболотьем надо что-то решать… Но уже линия есть, вот что важно.

— Нагберт — молодец? — спросил я.

— Молодец, — Норфин поскрёб пятернёй в затылке. — Не думал, что так о нём скажу, но чего уж теперь… молодец! За один вечер разгрёб бумаги эти проклятущие! И банкиры перед ним навытяжку стоят, только что честь не отдают — вот так-то с ними и надо… а я не умею.

Я слушал — и мне почему-то было его остро жаль. Сам не вполне понимал почему, но…

Видимо, потому что Норфин уже верил, что дела налаживаются, — и в лучшее, наверное, верил. И я думал, как ему будет больно, когда всё снова жахнется с дребезгом… почему-то не сомневался, что жахнется, только ещё не понимал, как именно.

Норфин не знал, что Нагберт проклял заболотцев и пытался меня убить. Не знал, что его собственная смерть тоже у Нагберта в планах. Не знал, что коронация может обернуться и Божьим чудом, и полным кошмаром… и чудом-кошмаром разом. В общем, у Норфина были все основания для оптимизма. Я слегка позавидовал и сказал:

— У меня к вам дело, мессир маршал. Необходимо поговорить с Лиссой. Насчёт тех бумаг, помните? Какие-то странные вещи там, в бумагах… может, она объяснит.

— Ты, конечно, поговори, — сказал Норфин, не сомневаясь ни минуты ни в том, что я имею право с ней поговорить, ни в том, что он имеет право разрешить. — Дело-то государственное. Вон послы-то зачастили. Самого Иерарха ждём, как подумаешь… тут уж надо, чтобы ни на волосок не промахнуться, чтобы всё было чисто.

— Точно, — сказал я. — У нас тут такие новые сведения обнаружились, будто Рэдерик — законный наследник. Подписано самим Рандольфом.

Норфин просиял:

— Да ты что! Ну ведь и здорово же всё складывается, один к одному! Ты погоди, я сейчас коменданту крепости черкну записку…

Он написал пару строк на своей визитке и дал её мне. «Фэрис, предъявитель сего — посол из Прибережья, с ним принц, проводи их к этой Лиссе из дома Рассветных Роз, по делу», — и подпись. Хороший почерк, нормальный почерк военного, чёткий и прямой, без всяких завитушек и перечёркиваний.

— Спасибо, — сказал я. — Сразу сообщим, как только что-нибудь узнаем.

Норфин кивнул и улыбнулся.

А я ушёл, и на душе у меня скребли кошки. Чёрные призрачные кошки, похожие на материализованные проклятия Индара.

Дождь почти перестал, сыпал мелкой водяной пылью, и Барн поднял нашу костяшку — покатать Рэдерика. А нам с Индаром подали мотор с королевскими гербами, ведомый одним из солдат Норфина. Ну да, красиво. Роскошный выезд: Барн с принцем — верхом, Рэдерик — в дождевике с капюшоном и в полном восторге, а мы с Индаром изображаем таких важных особ, что можно обалдеть. Я нацепил ордена, а Индар — настолько пижонский костюм, что сливочный сюртук Нагберта просто в счёт не шёл сравнительно.

Чтобы в крепости ни у кого даже тени сомнений не возникло, что мы имеем право делать всё и задавать любые вопросы.

Дружка пришлось временно поручить смотрителю псарни. Рэдерик, которому не хотелось расставаться со щенком, утешился, познакомившись с его мамкой — а мы снова поразились, как быстро наш принц находит с животными общий язык. Миг — и он обнимал крупную и статную легавую, шёлковую и прекрасную, всю в золотистых крапинках, а она вылизывала Рэдерику лицо и ерошила волосы дыханием.

— С мамой Дружок не будет скучать, — сказал Рэдерик, когда мы уходили.

Собаки сидели рядом и смотрели ему вслед. Мне показалось, что они великолепно всё поняли: и что их принц вернётся, и что он их любит. Даже щенок вздохнул, но остался на том месте, где Рэдерик его оставил.

Не чудеса дрессировки, нет — да Рэдерик и не смыслил в дрессировке охотничьих собак. Глубокое понимание, почти нечеловеческое.

И потом Рэдерик уже был оживлён, почти весел, и костяшка ему нравилась, и он с удовольствием глазел с седла на заплаканный дождём город.

Площадь у Резиденции Владык уже выглядела как нормальная городская площадь. В карауле стояли парни в гвардейской форме с золотыми веточками — фронтовики, но кто станет разглядывать! Прохожие, несмотря на скверную погоду, ходили по площади и останавливались поглазеть на нас — главным образом на костяшку. Какой-то храбрый мужик даже выкатил тележку под полосатым зонтиком, чтобы продавать горячее кавойе с мёдом.

Город за эти дни опомнился и встряхнулся. Патрули Норфина всё ещё контролировали улицы, но теперь мы ехали мимо открытых лавок. В трактирах и кондитерских горели огоньки, чтобы было уютнее в пасмурный день. Горожанки в дождевиках и под зонтиками тащили корзинки с едой, чей-то пожилой лакей в форменной ливрее и под зонтиком выгуливал мокрую лохматую собачку. Нам встречались конные экипажи и даже моторы. Столица Перелесья уже не казалась склепом, она оживала — и это должно бы было радовать меня, но почему-то не радовало.

Проклятущий дождь разъедал всякую надежду, как кислота.

Крепость, в которую Норфин отправил Лиссу, нам настроения не улучшила. Она стояла посреди пустого пространства, будто дома шарахнулись в разные стороны в ужасе, и походила на монолит, на громадный кусок серой скалы, окружённый средневековым валом, с чугунной подъёмной решёткой вместо ворот. Высоченные серые сторожевые башни возвышались над городом, как злой рок. В довершение красоты на мощёной площадке в стороне от ворот, где наш провожатый остановил мотор, у них стояла виселица.

Мы с Индаром вышли под моросящий дождь. Прямо рядом. Мне померещился застарелый запах падали.

В жизни я не видал такой добротной виселицы. Ей, наверное, уже сравнялось лет двести, а может, и больше: не пустяк какой-нибудь, а столбы из тёсаного камня над каменным помостом с металлическими перекладинами между ними. На этой кошмарной штуковине легко уместилось бы человек двадцать разом, а то и больше.

А я думал, что средневековой дикостью меня не удивить… но от вида виселицы Дар полыхнул, как костёр на ветру. В дым, в прах, в кишки! Везде вешали! Не везде к казням подходили так чудовищно основательно — и так наглядно выставляли их орудие всем напоказ, в городской черте. К тому же Дар и я чувствовали, что здесь убивали совсем недавно.

На днях, ага.

Я смутно видел в свете пасмурного дня вытянутое призрачное тело со свёрнутой головой. Женское. Мне померещились нижняя юбка и кружевная кофточка. И что-то странное, вроде цепочки чёрных жуков, ползло по ноге казнённой.