Максим Далин – Фарфор Ее Величества (страница 62)
— Вы фронтовик? — спросил обидчивый. — Воевали за Прибережье и вас…
— Да, — сказал я. — Убили в бою. Так случается, мессир. Всё уже хорошо, опасность миновала. Вы отдыхайте, а мне надо бежать. Я надеялся переговорить с одним человеком, а теперь и не знаю, догоню ли.
— Удачи вам, мессир капитан, — сказал очкарик. — Я… да я думаю, можно сказать прямо: мы все вам этого никогда не забудем. Мы действительно безобразно расслабились. А ведь это Перелесье, можно ждать любых подлостей…
— Мессир Керик? — прочёл я на визитке. — Мессир Керик, скажите своим дома, пусть сюда присылают специалистов с Даром. Иначе у вас мало шансов.
— С Даром, — повторил Керик. — Конечно. Я передам. Конечно.
Я кивнул и выскочил из Резиденции на свежий воздух. Пробежался по двору — и обнаружил, что площадь у парадного входа уже почти пуста, на ней только караул и два мотора с бело-зелёными заболотскими флажками.
— Уехали корреспонденты, — сказал фронтовик, переодетый гвардейцем. Выправка для гвардейца у него была безобразная, зато взгляд — как прицел винтовки.
— Досадно, — сказал я. — Забыл передать важную вещь… Ну придётся теперь записку отправлять с посыльным.
И пошёл назад в Резиденцию. У меня в душе всё пело. Я ещё разок раскланялся с заболотцами, которые направлялись к своим моторам, и вошёл в замок триумфально.
Ощущая себя Дольфом и Церлом разом.
Но Судьба определённо не любит слишком самоуверенных. Я пошёл к лестнице, которая, по моему разумению, вела в покои принца на второй этаж, поднялся — и оказался в какой-то пустынной сумеречной галарее. И только выглянув в окно, сообразил, что это не та лестница.
Я ругнул древних строителей Резиденции Владык, превративших её в лабиринт. Говорят, Ричард Золотой Сокол любил выпить — я подумал, что он, очевидно, всё время держал поблизости трезвого лакея, который, в случае чего, был готов показать ему дорогу.
Тут и трезвый запросто может заплутать.
Некоторое время я пытался сориентироваться на местности. Судя по потемневшим портретам невесомых дев в тяжёлых старинных платьях и канделябрам, изображающим пышные золотые цветы, я ухитрился заскочить на территорию королевы или принцесс. Мне бы надо было спуститься и найти правильную лестницу, но я опрометчиво решил, что сейчас пройду по галерее и попаду куда надо.
И я уже успел пробежать половину галереи и видел вдалеке выход на нужную лестницу и круглый, ярко освещённый солнцем зал, куда мне надо было попасть, как вдруг я запнулся обо что-то.
Не глядя дёрнул ногой — и понял, что держат меня. За ногу. Крепко.
И осознал смысл этого прикосновения: Дар полыхнул, как костёр, куда плеснули бензина. Потом уже посмотрел, чувствуя, как от жара поднявшегося Дара греется металл между костями.
Густая дымная чернота, вытекая из щели между резными панелями, обхватывала мою лодыжку — и медленно поднималась по ноге к колену. Она была почти бесплотная, как и те маленькие сущности, которых я намотал на нож, но сильнее, намного, намного сильнее. И хуже всего — я осознал, что она держит не тело. Не металл и кости.
Она держит то живое, что осталось внутри металла и костей.
Вот тут-то я и ощутил ледяную хватку ужаса на своём горле.
— Так, — сказал я, пытаясь взять себя в руки. — Истеки собой, дитя бездны.
Дитя бездны как будто на миг заколебалось. Петля темноты на моей ноге дёрнулась и перестала подниматься выше. Я запел дальше. Тварь выжидала, не уходила. Я договорил до конца — она вздулась и опала, будто вздохнула, и не торопясь поползла снова.
Ей было плевать на слова, не закреплённые кровью.
Я вытащил нож — но на обтёртое до блеска лезвие ей тоже было плевать. Она сжималась кольцом, как удав какой-то с Чёрного Юга, ползла всё выше — и мне померещилось хихиканье темноты, ехидное, беззлобное. От неё исходил душный бесплотный жар, её прикосновения внезапно напомнили мне ощущения от души Нагберта — и я чуть не издох от отвращения и бессильной ярости.
Гадина.
Его план я понял в деталях, как только сообразил, с кем имею дело.
Тварь сейчас сожрёт меня — душу мою, меня самого — и сплюнет костяную, металлическую и фарфоровую оболочку. Странноватый труп в виде куклы или манекена. Совершенно целый. Вот друзья-то удивятся!
А что я ждал! Я встал у него на дороге. А он очень умён и очень расчётлив. Подловил меня безоружным. Я сам ему подставился. Без Барна. Половина некроманта! Лич несчастный!
А тварь между тем ползла. Не торопясь, смакуя. Доползла до бёдер и двинулась дальше — и я понял, что ей надо добраться до груди, выпить Дар и закрыть меня в себе, добивая разум. На том и сказке моей конец.
В полном отчаянии я резанул свою ладонь — нож скрипнул по каучуку, ощущение было как от пореза. Я надеялся, что тварь возьмёт боль, но нет! Это была серьёзная, сильная гадина — и ей нужна была более серьёзная жертва, чем разрезанная кукольная ладонь.
Кровь. Кровь.
И вдруг меня осенило!
— Кровью Карлы! — заорал я. — Именем Карлы и кровью Карлы!
Тварь затряслась и начала спадаться, как газовый шарфик леди, попавший на свечу.
— Ага! — рявкнул я. — Захлебнись, сука! Истеки собой, вали в ад, именем Господа, кровью Карлы!
И принялся рисовать щит прямо вокруг собственных ног, чувствуя, как гадину трясёт и корёжит. А потом пальцами, на каучуковых подушечках которых, как я надеялся, остался след освящённого воска, стёр с себя черноту.
Тварь пронзительно и беззвучно завопила внутри моей головы — и разлетелась в клочья бесплотной сажи.
Я сел в центр розы, чувствуя, как чудовищно устал. Как начинающий некромант после тяжёлого обряда. Мне хотелось упасть и заснуть. Но я понимал: если засну сейчас — Нагберт пришлёт за мной другую тварь, и делу конец.
— Так, — сказал я себе. — Вставай. Ради Карлы.
Минуточку, жалобно сказал внутренний голос.
— Вставай, я сказал! — рявкнул я. — Баранище!
Даже как будто силы появились. Я встал, держась за стену, и побрёл к покоям принца.
Как добрёл — не помню.
Чувствовал себя как тяжелобольной: обожрали меня знатно. Болтало, перед глазами плыли круги, я почти не видел, куда иду. Но кривая вывезла: я слышал, как весело лает Дружок, и шёл на звук. И рассчитал верно.
Я ввалился в приёмную принца — и Барн меня поймал, а то я точно растянулся бы на ковре.
Потом, сквозь дурноту и муть, чувствовал, как Барн и Индар дотащили меня до дивана, слышал, как Барн бормочет: «Ох, ваш-бродь, ну вот куда ж ты сорвался один… я как знал, душа была не на месте…», как Индар рявкнул: «Бездна, да не скули ты! Кровь, воск! У тебя ещё есть этот воск?» Щенок топотал и поскуливал где-то внизу, перепуганный Рэдерик спросил совсем по-детски: «Мессир Клай же не умрёт?» — и всё, я провалился в сон.
И проснулся в золотистом мареве летнего вечера, когда закат уже вот-вот — продрых весь день. И не снилось ничего, и ничто не мешало, и мутная дурнота прошла бесследно — будто вся эта история с ловушкой Нагберта мне приснилась.
А они на мне оставили только рубашку и кальсоны, и притащили подушки, и укрыли пледом, и перешли в гостиную — оттуда я слышал только приглушённые голоса. Дали раненому опомниться.
Я встал и оделся, чувствуя острую благодарность. Фарфоровому или нет — мне надо было прийти в себя, спасибо, друзья, что позволили. Сделали ведь всё возможное, чтобы меня оградить: я видел, что они сняли ковёр и нарисовали вокруг дивана даже не щит, а целый крепостной вал. То-то Нагберт не попытался добить меня во сне.
Они услышали, что я проснулся, и пришли.
Барн обрадовался ужасно:
— Как чувствуешь-то себя, ваш-бродь? Живой?
Я трепанул его по плечу:
— А что, когда я вломился, был здорово бледный? Всё в порядке, братец, не волнуйся.
Барн благодарно рассмеялся над этой глупой шуточкой, и Рэдерик рассмеялся — и он был заметно рад. Зато Индар стоял, скрестив на груди руки, опускал ресницы, изображая прищур, и, видимо, очень жалел, что не может вздёрнуть одну бровь.
— Собираешься ругаться? — спросил я его.
— Ругаться⁈ — Индар мотнул головой, у его фарфорового тела не хватало возможностей, чтобы изобразить всё негодование и весь сарказм в мой адрес. — Да тебя выпороть бы! Или мордой в угол, на горох! Как⁈ Как, тринадцатый круг, ты ухитрился так влипнуть, не постигаю! Оставил Барна с принцем — свистни любого солдатика Норфина, не шляйся один, очевидно же! Ты ведь понимаешь, что тебе просто дичайше повезло⁈
— Понимаю, — сказал я.
Душа у меня пела. Мне повезло. Меня хранила её любовь. Я знал, что она почувствовала. Я знал, что от неё были этот блаженный покой, это тепло и этот внутренний свет. Не говоря уж о том, что она меня снова спасла.
— Ему ещё и смешно! — возмутился Индар. — Дураки — народ весёлый!
— Спасибо, Индар, — сказал я. — Спасибо, дружище.
— Ни стыда у иных, ни совести! — фыркнул он. — Неужели не понимаешь, что жив только чудом?
— Понимаю, — сказал я. — Понимаю даже, каким именно.
— Ага! — радостно сказал Барн с ухмылкой от уха до уха. — Она ж о тебе справлялась, ваш-бродь. В зеркало, — и, видимо, догадавшись, что я тут же подумал, добавил: — Не вышло разбудить-то тебя. Жизни из тебя много хлебнул этот гад. Так леди сказала, что после позовёт.
— Огорчилась она? — спросил я, тут же теряя доброе расположение духа.