Максим Далин – Фарфор Ее Величества (страница 59)

Глаза тёмные, взгляд — насквозь.

— Нет, — сказал я. — Огорчён, но не сержусь, ваше высочество.

Рэдерик выдохнул.

— Это очень хорошо, — сказал он. — Спасибо вам. Понимаете, мне вообще просто некому… не с кем… Только с вами и с мессиром Индаром. А Барн — он очень, очень, очень нужен… Барн, прости меня, я понимаю, что я работать тебе мешаю… но мне правда надо. Знаешь, я когда тебя увидел — понял… вместе с тобой и с мессиром Клаем у нас, может, всё правильно получится. А если нет — меня убьют.

— Проехали, — сказал я. — Теперь вы станете королём.

Рэдерик покачал головой:

— Будто это им помешает…

— Островитянам, что ли? — спросил я. — Да мы их близко не пустим. Пусть выражают уверения в почтении в письменной форме…

— Островитянам? — удивился Рэдерик. — А, да… нет, они же простецы… Мессир Нагберт, леди Люнгера… Может, Иерарх, но тут я не знаю.

— Зачем Нагберту вас убивать, если он станет регентом? — удивился я.

— Не знаю, — сказал Рэдерик грустно. — Просто я так чувствую. Мне очень… плохо… страшно, когда он рядом. Почти больно.

— С чутьём спорить грех, — сказал Барн.

— Поэтому не уходи, — сказал Рэдерик.

И Барн так на него взглянул, что я понял ясно: никуда он не денется.

Потом мы ждали, когда вернётся Индар. Вернее, я ждал: мне нужно было страшно много всего с ним обсудить. Вся шайка, включая Норфина, его головорезов, Люнгеру и Вэгса, видимо, тоже болтала с газетёрами, нас никто не трогал. Блаженные минуты отдыха.

Барн и Рэдерик взялись обучать щенка его собственной кличке. Подманивали его кусочками подсоленного хлеба: «Дружок, Дружок!» Хлеб не слишком интересовал сытого кутёнка, но к Рэдерику он бежал радостно и охотно — и заваливался на паркет, неправильно и некультурно для будущей серьёзной собаки подставляя голое розовое пузо для поглаживаний и почёсываний.

— Эк он быстро с тобой сдружился, ваше высочество, — говорил Барн. — Другого щенка от мамки возьмёшь, так он долгонько скучает, плачет. Они ведь тоже понимают, хоть и собаки, что от родной души их забрали.

— Бедный Дружок, — очень ласково говорил Рэдерик, гладя собачий живот. — Грустно тебе, да? Мы потом сходим к твоей маме на псарню, вот и будет веселее…

А щенок лизался и изо всех силёнок крутил хвостом: Рэдерик ему страшно нравился, нравился до полного восторга. Глядя, как принц играет с собачкой, я легко мог себе представить, как к нему выходили мыши. Каким-то образом он грел зверей, грел, привечал…

С людьми у него так не выходило.

Какая-то очень особенная степень благости, если это она.

Я сидел в глубоком кресле у окна. Весёлые голоса и тявканье щенка меня успокаивали, казалось, что всё в порядке, тепло, безопасно… и, кажется, сказывалось то, что я уже много ночей спал урывками: глаза закрывались сами собой.

И сознание уплывало в сон, стоило опустить веки. Расслабился.

— Мессир Клай хочет поспать, он устал, — заметил принц. — Пойдём в другие покои, мы ему мешаем.

— Нет, — сказал я, встряхиваясь. — Оставайтесь, ничего. Я так. Мне спокойнее вас слышать.

Они остались, но начали играть заметно тише. А я потянулся, вытянул ноги и даже обнаглел до того, чтобы прихватить на кресло вышитую диванную подушку. И устроился фантастически удобно.

Не буду спать, подумал я. Просто спокойно посижу, а то от беготни нет спасения ни днём, ни ночью. Я думал это очень здраво, но когда осознал, что стою на перроне в нашей столице — не удивился ни на секунду.

Карла обнимала меня, не заботясь о всяких любопытных типах вокруг… впрочем, перрон моего сна был пустынен, только поезд стоял под парами, поодаль дожидался Барн с чемоданами, а на подножке вагона почему-то сидел Индар, не призрачный, а фарфоровый Индар в форме перелесского гвардейского капитана. Вроде мы с ним в разных армиях, но в одном чине. Забавно.

А Карла гладила меня по щеке — и я таял от тепла её ладони и медового запаха её волос.

— Ты ничего не забыл? — строго спрашивала она. — Точно всё взял?

— Так точно, никак нет, рад стараться! — дурачился я.

Карла смеялась и сердилась:

— Ты все книги собрал? И «Записки о неживых созданиях», и «Сумеречную защиту»?

— И «Узлы душ», и «Трактат Межи», — кивал я.

— Да при чём здесь! — фыркала Карла. — Я тебе о чём? О щитах! Вот где огарки свечек Ависа?

Я растерялся:

— Не помню…

— Бестолочь. У Барна спроси. Барн, куда их благородие огарки сунул?

— У меня огарки, леди, — ухмыльнулся Барн. — Только мало их.

— Ладно, — сказала Карла, хмурясь. — Скажешь: «кровью Карлы», понял? «Покинь мир, заклинаю кровью Карлы». Это — верное, я спрашивала.

Во сне она разрезала себе ладонь и рисовала прямо на мне, поверх кителя — ту самую нашу розу, которой я прикрыл её в первый день, когда нам вместе пришлось гнать адских тварей. Во сне я целовал её окровавленную ладонь — и каким-то образом понимал…

Кровью Карлы.

Олгрен, старый прибережский вампир, вот тоже говорил: щит — кровью Карлы.

Вопрос: почему мне это снится.

Предчувствие?

Я успел подумать, как удивительно понимать во сне, что видишь сон, — и тут сон разлетелся вдребезги. Надо мной низко наклонилось отвратительное существо, нечто вроде громадного мохнатого таракана из чёрного дыма, но с лицом Нагберта, и прошипело:

— Мёртвым положено лежать тихо, Клай!

Ужас подбросил меня. У меня не было сердца, чтобы бешено колотиться, но Дар кинул меня в жар, и от этого я окончательно проснулся.

Совсем. В настоящую реальность.

Увидел Барна и Индара — и Рэдерика, который смотрел на меня с сочувствием.

— Вам приснился плохой сон, мессир Клай?

Мне в этот момент очень не хватало способности глубоко вздохнуть — и я попытался, и почти получилось, даже если воздух вошёл только в то устройство, вроде органа, которое заменяло нам всем и лёгкие, и голосовые связки. Блаженно. Это меня почти успокоило.

— Да, — сказал я. — Нагберт, зараза, приснился, чуть не в самый нос ткнулся своей жуткой физиономией и разбудил. Кошмарный сон же!

Рассмешил Рэдерика, и Барн ухмыльнулся. А Индар чуть кивнул:

— Понимаю.

И по его взгляду я как-то догадался, что он впрямь понимает: не просто кошмар, а… будто что-то или кто-то ищет лазейки. Мерзко.

— Выспался? — спросил Индар. — Готов слушать? Мне надо многое рассказать. Присядьте, ваше прекраснейшее высочество, я надолго.

— Давай, — сказал я.

— Пока принц и наша прелесть играли с собачкой, а ты дрых, — сказал Индар, — я раскланялся с ордой щелкопёров, поклялся Сердцем Мира и Святой Розой, что истинно верую, подтвердил, что все связи перелесского двора с адом закончены навсегда, эти газетные крысы начали уж совсем откровенно ржать, и наша милая подруга Люнгера меня выставила.

— Создаёшь нездоровые сенсации, — сказал я.

Рэдерик хихикал, а Барн только головой покачал.

— Какая разница! — отмахнулся Индар. — Твой ручной газетёр всё равно напишет то, что тебе надо, да ещё и подскажет коллегам. Я шепнул лично ему пару слов — и он, кажется, всё отлично понял.

— Небось, и денег дали? — ухмыльнулся Барн.

Индар фыркнул, до изумления живо:

— Так ведь соловья не кормят баснями, ягнёночек! Конечно, дал, да ещё и сказал, что меня просил передать Клай. Я ему чужой, а Клаю он собирается служить всерьёз. И славно. Теперь нам же нужны гарантии, что он ничего не перепутает. А он не благой, он воодушевился.