Максим Далин – Фарфор Ее Величества (страница 55)
— Клай, — сказал он ласково, — серая армейская скотинка, твоя фарфоровая черепушка окончательно потекла. На демона лысого тебе…
— Очевидно же, догадливый ты аристократишко, — сказал я. — Чтобы поговорить с отчимом Рэдерика. Парень же очень хотел поговорить с отчимом, а ты как будто можешь это устроить, а? Из верноподданнических чувств?
— Ох, ничего себе! — поразился Индар. — Ты сам — лысый демон, лич, разбить тебе башку об адский котёл… он ведь и впрямь…
— Ну да, — сказал я. — Он знает точно. Ещё, я думаю, знает и Лисса… можно с ней поговорить. Но Лисса — из простых, если она и участвовала в каком-нибудь обряде, то вряд ли поняла, что к чему.
— К тому же она скорее язык себе откусит, чем станет откровенничать со всякими фарфоровыми рыбоедами, — хмыкнул Индар. — Нет, ты прав. Надо поговорить с Хоуртом… не терплю этот обряд, но надо, надо.
— Нужны особые условия? — спросил я.
Индар повёл плечом.
— Сумерки. Луна ущербная, плохо… Но, быть может, и вытянем вдвоём. Кровь нашей прелести… хех, может, Норфина вскроем? Он так рвался быть полезным… впрочем, обойдётся. Слишком важная информация. И ценная… О! Вот бы капельку крови принца…
— Не надо его резать, — сказал я. — И так справимся. Родная кровь, я понимаю… но как-то…
Индар воздел руки.
— Если у меня есть хоть какое-то чутьё… ты веришь, что у меня есть чутьё, лич? Так вот. Всё внутри меня просто вопит: в этом ягнёночке — суть и смысл. Какая-то принципиальная важность. И капля его крови…
— Принца не режем, — сказал я. — Точка. У меня тоже чутьё.
Индар посмотрел на меня явно иронически, но спорить не стал.
С того у нас и начался день, который, по моим ощущениям, не должен бы был принести ничего хорошего.
Разве что Барн выспался. Так выспался, что едва ли не мурлыкал, как угревшийся кот.
— Ваше благородие, ваша светлость, — сказал с расплывающейся ухмылочкой, — вот же добрые вы люди! Я уже и не помню, когда столько дрых-то… да ещё на такой кровати! Вот уж истинно королевская! Простой-то человек бы всю семью уложил, вместе с детьми, да ещё и тёща бы уместилась с крайчику…
Тёща с крайчику привела в полный восторг Рэдерика. Барн хорошо на него действовал: наш принц не только начал улыбаться, но и смеялся иногда. Почти в полный голос.
— А у тебя в деревне узкая кровать была? — спрашивал он Барна и одевался. — Рубашка уже совсем грязная… тёмные полоски на манжетах, смотри… а другой нет. Как у арестанта в крепости.
— Это ничего, ваша светлость, — сказал Барн, хоть его это, по-моему, огорчило. — Ты скоро будешь в сплошное золотое шитьё одеваться, вон как господа на картинках. Погоди маленько. А кровати у меня не было никакой, только у батюшки с матушкой кровать была. Мы с братом на сене спали.
— Везёт… — протянул Рэдерик. — Сено пахнет так славно… вот бы попробовать!
— Да что! — рассмеялся Барн. — У тебя, ваша светлость, кожа-то нежная, сено щекотать и колоть будет с непривычки.
— А пойду-ка я устрою скандал, — задумчиво сказал Индар. — Дядюшке Нагберту. Который так занят своим будущим регентским величием, что принц должен терпеть рубашку с грязными манжетами. А газетёры и послы будут смотреть на эти манжеты, на воротник, с которого крахмал почти сошёл, и думать… о грядущем величии Перелесья.
— Мудро, — сказал я. — Валяй.
— Дельно-дельно! — поддакнул Барн. — Ни единой смены белья ведь нет. Вот вроде во дворце живём, а всё равно как нищие какие: ребёнка переодеть не во что, а ношеное постирать негде.
Индар кивнул, поправил чёлку, поправил платок — и вышел из покоев принца с видом как минимум камергера.
— Мессир Индар всё делает правильно, — задумчиво сказал Рэдерик. — Жаль, что я с ним почти не был знаком, когда он был живым.
— Тогда он был занят другими вещами, — сказал я. — Не жалейте, мессир. Тут ничего не поделаешь.
Похоже, Рэдерик понял. Он вообще понимал много.
А Индар, очевидно, устроил такой хапарай в покоях короля, что спустя крайне небольшое время в покои принца влетел седой человек в раззолоченной лакейской ливрее и с охапкой чистой одежды, благоухающей лавандой.
— Бельё его высочества! — радостно гаркнул он.
И увидел Рэдерика. Будто на стену налетел — глаза стали дикие, мысль из них ушла.
— Так, — сказал я. — Вы, мессир, вообще кто?
Он остановился, прижимая к себе эти рубашонки и панталончики. Смотрел на меня с ужасом. Еле выговорил:
— Триэлл из дома Весенней Фиалки, смотритель покоев принца был…
— Вот как? — удивился я. — И где ж вас до сих пор носило, мессир?
— Да вот, — он облизнул губы. — Дома. В особняке. Я, мессир, оттуда с того самого дня не выходил, когда началась заваруха. А сегодня на рассвете за мной пришли… военные… сказали, что принцу требуются мои услуги. Я даже… как бы… обрадовался…
И снова посмотрел на Рэдерика.
— Это одежда Лежара? — спросил Рэдерик.
Триэлл таращился на него, как на привидение. Кивнул.
— Не хочешь его рубашку, да, ваша светлость? — спросил Барн сочувственно.
— Называй мессира Рэдерика «ваше высочество», — сказал я. — Так будет правильно.
С лица Рэдерика исчезли все эмоции, оно стало неподвижным и до жути взрослым.
— Какая разница, — сказал он. — Мы с Лежаром были почти одного роста. Всё равно. Если мне придётся общаться с газетёрами и послами, надо выглядеть по этикету. Но на будущее я попросил бы вас, мессир Триэлл, послать в особняк дома Рассветных Роз. За моей собственной одеждой. Теперь ведь уже можно, правда?
Триэлл не выдержал и попятился. И Барн не выдержал, подошёл.
— Вы рубашки-то отдайте, мессир. А то, ишь, принесли, да и унести норовите.
— Принц… — прошептал Триэлл в настоящем ужасе.
— Принц Рэдерик, — сказал я. — Будущий король. Вот так и бывает, когда долго и безвылазно сидишь у себя дома, боясь нос высунуть.
— Господи Вседержитель, — взмолился Триэлл.
И тут в покои принца вломилась неожиданная толпа. Нагберт в отвратительном расположении духа, в сливочно-белом костюме, как в насмешку, за ним — Индар, каким-то образом изловчившийся выглядеть и иронически, и надменно, за Индаром — какие-то дворцовые работяги, а за ними — перелесский солдат, который держал на руках щенка.
Щенка! Вот же номер!
— Доброе утро, ваше высочество, — сказал Нагберт с любезностью, не обманувшей бы и двухлетнего.
— Доброе утро, — сказал Рэдерик. — Мессир Нагберт, а зачем вы велели мессиру Триэллу принести одежду Лежара? Мы так торопимся?
Нагберт на миг растерялся.
— Не знаю, уцелел ли особняк Хоурта, — сказал он. — А тем более — ваши вещи…
— А можно узнать? — спросил Рэдерик.
Он говорил очень спокойно и вежливо. Но Нагберта просто коробило, передёргивало от его слов. Почему-то наш принц его раздражал.
И тем не менее Нагберт держал себя в руках. Утверждал меня в мыслях, что Индар прав: что-то необыкновенно важное, принципиальное для него было в Рэдерике. И возражать принцу Нагберт не мог или не хотел.
— Конечно, — сказал он, скалясь, изображая улыбку, видимо. — Мы непременно узнаем, ваше высочество… а кто пустил этого, с собакой?
— Я, — сказал Индар и поклонился Рэдерику. — Ваше высочество несколько раз выразили огорчение тем, что у вас нет собаки. И я послал человека на королевскую псарню с запиской. К сожалению, на королевской псарне не оказалось златолесских борзых, прекрасный мессир Рэдерик, — в голосе Индара явно звучала улыбка, неподдельная. — И вот этот юноша принёс маленькую легавую. Крапчатую перелесскую легавую.
— Мне⁈ — восхитился Рэдерик.
В этот миг он, по-моему, забыл об этикете и обо всём.
— Так вам, ваше высочество! — радостно сказал солдат и протянул щенка.
Этот парень вообще об этикете не ведал.
Щенок, белёсый, с тёмно-серыми ушами, весь в тёмных крапинках, как в веснушках, с любопытством потянулся понюхать Рэдерика — и, видимо, в этот момент заполучил душу принца целиком. У собак это получается до изумления просто.
Рэдерик взял щенка с таким выражением, будто ему вручают ключи от рая. Щенок шевельнул ушами и лизнул принца в щёку — а принц от нестерпимого избытка чувств поцеловал щенка в нос.