Максим Далин – Фарфор Ее Величества (страница 46)
— Для мастерицы она умирала слишком страшно, — сказал я. — Я присутствовал при её кончине. Она говорила о том, как её мучает чудовищная ошибка…
Индар кивнул.
— Со мной было бы то же самое, — сказал он как-то обречённо. — Если бы не Карла и не ты.
— Я ж говорю: продался, — скалясь, съязвил Нагберт. — А ошибка-то — да… Обычно женщины так не ошибаются. У них инстинкт, говорят. Кто ж мог подумать, что несчастный принц — впрямь сын Гелхарда… Уж ясно, как государыня мучилась: ей, по всему, такая дикая мысль и в голову не приходила. А этот идиот, её медик, вообще считал, что Гелхард бесплоден. Неуч поганый…
Барн взглянул на меня беспомощно, а меня хватило только на то, чтобы чуть пожать плечами. Я бы не рискнул в присутствии нашего принца-бастарда произнести вслух эпитеты, которыми определил для себя королеву Ленору. В пивнухе моей матери не всякий забулдыга вслух назвал бы так женщину.
Тем более — покойную.
Но меня услышанное привело в ярость.
Не знаю, с кем она там… пыталась обзавестись годным для её мерзких целей ребёнком. С кем-то из перелесцев, несомненно. Не с нашими рыбоедами же… да свой и не сболтнёт. Обманывала нашего государя, гадина. А потом нашла способ расправиться с ним, да заодно и убрать с дороги своего… сынка… всех законных претендентов на трон. Прибережцев. Родственников государя.
Вот интересно: принц знал, что он не рыбоед с побережья, так сказать? Наверняка мамаша ему говорила.
Они хорошо всё продумали.
Вся наша страна заодно с нашей верой должны были стать ему чужими. А что? Он — перелесец. Да отдал бы, нет вопросов! Аду бы отдал.
Ах, государыня Виллемина им — демонова кукла? Ведьма? Ах, она им планы поломала?
Я порадовался, что мне не надо дышать: я бы задыхался от ненависти. Но искусственное тело сделало меня спокойнее — и дало совершенно неоценимые возможности в смысле сокрытия настоящих чувств.
— Всё это уже неважно, — сказал я. — Ленора мертва, Эгмонд — тоже. И ад мы на побережье не пустим, хоть и жалостливые. А у Перелесья в союзе с нами, по-моему, есть шанс. Без нас — нет. А с нами — есть. Такие дела.
Норфин неожиданно хохотнул:
— Политику делаешь, Клай⁈ Даёшь!
— Тяжело было разговаривать с Куклой, маршал? — спросил Нагберт. — Всё подписал, а? Что она хотела, то ты и подписал? Ну-ну…
— А что она такого хотела-то? — возразил Норфин. — Мира. Так сам посуди, в каком состоянии страна оказалась после Синелесья…
— Гарантий, — напомнил Нагберт. — И земель.
— Пропащих, — вздохнул Норфин. — Заражённых. Да и не себе, там гарнизоны стоят, прибережцы мужиков вывозят, спасают от голодных адских тварей.
— Истинная благодетельница, — скривился Нагберт.
— Не хотела брать земли-то, — сказал Норфин. — Местных мужиков пожалела…
— Во-от! — Нагберт вскинул палец. — Опять! Я ж говорю: жалостливые…
— А чем это плохо? — спросил я. — С точки зрения святоземельцев?
— Белые — это вообще плохо, — сказал Нагберт. — Не благие, благие — хорошо, пусть. Белые. А белые воины — это не просто плохо, это опасно. Вытаскивает тяжело предсказуемые силы. Впутывает древних богов. Смешивает любой расклад, понимаешь?
— Нет, — сказал я.
— Честный, — Нагберт вздохнул. — Беленький, — обратился он к Барну. — Да, ты, солдатик. Принеси дяде Нагберту выпить, а? Покрепче. Ромца принеси. Очень надо.
Барн вопросительно взглянул и на меня, и на Норфина. Норфин крутанул в воздухе рукой, мол, делай, как знаешь. Я сказал:
— Принеси. Если мессир Нагберт не боится пробухать Дар.
— Ничего, — сказал Нагберт. — Я знаю, чего моему Дару нужно. Ну так вот. Ты, офицер, ведь разницу между благим и белым воином понимаешь, а?
— Нет, — сказал я. Совершенно честно.
— Вот, — Нагберт оскалился, а я подумал, что в данном случае это, наверное, улыбка. Хотя я и не заложусь. — О чём с вами, рыбоедами, говорить! А ты, шут?
Индар закатил глаза и воздел руки:
— О чём тут речь вообще⁈ Пойми, Клай: эти два свойства могут совпасть в одной личности, как в нашем ягнёночке Барне, а могут и не совпадать. Ты — белый, но не благой. Карла — тоже. Предположу, что прекраснейший государь Майгл Святоземельский — благой, но не белый.
— Так бывает⁈ — поразился я. — Ново…
— Белый — это цель, Клай, — сказал Индар. — Это путь. А благой — это средство. Дар, база, возможности. Точно так же, как Дар некроманта: куда ты его повернёшь — твоё личное дело. Благого дуралея можно использовать как угодно, им можно кормить ад, из него можно проклятия плести, а он будет думать, что действует исключительно ради света. Очевидно же!
— Видал? — Нагберт ткнул в Индара пальцем. — Он — законченный подонок, белый, но он не дурак. И учился хорошо.
— И не законченный подонок, — сказал я.
— Я знаю его давно, — рыкнул Нагберт.
— Но иначе, — сказал я.
— Не спорь, лич, — сказал Индар, и я с некоторым даже теплом в душе услышал в его тоне сморщенный нос и оттопыренную губу. — Наш маленький гость впрямь знает меня давно и не питает иллюзий. И оснований, что я начну вести себя с ним как-то необычно, у него нет. Совершенно, между прочим, дельно.
— Понял, принял, — сказал я. Надеюсь, Индар услышал, что я ему улыбаюсь. У нас, фарфоровых, всегда устанавливалось немного иное, чем у живых, понимание. — Но к чему вы, мессир Нагберт?
— К тому, что последним белым воином на троне Святой Земли был Эральд Странник, — сказал Нагберт. — А вот благие короли были и после. И Майгл — не просто благой, он выдающийся благой, королевское чудо. Свет и тепло. При ином положении вещей он бы весь Великий Север грел, а сейчас — хорошо, что погреть столицу и элиту Святой Земли хватает. Потому что Святой Земле нужны золото и немало других ресурсов. И государь Майгл — вроде электрического генератора. Принцы ещё молоды, но… Я так думаю, и их ждёт то же самое. А белые воины Святой Земле не нужны. И никому особенно не нужны.
— То есть… — я пытался уложить всю эту дикость в голове. — Майгл впрямь благой король, а прочие…
— Да он же привык к тому, что вокруг проклятые! — и Нагберт хихикнул, как металлом об металл скрежетнул. — Ему об этом с пелёнок рассказывали! Эральд же всю жизнь дружил с некромантом! А герцог Алвин был проклятым в алхимически чистом виде! И они вытащили страну из адской пропасти, бла-бла-бла… впрямь ведь вытащили… почему у вас на побережье памятник Страннику не стоит из чистого золота, белый? Он войну оттянул лет на пятьдесят — заслужил, а?
— Но, мессир Нагберт, — попытался возразить я, — а как же тот храм? Где чудеса? С нерукотворным образом? Господь смотрит, Сердце Мира и Святая Роза…
Нагберт посмотрел на меня, как на законченного идиота.
— А что храм? Туда ходит королевская семья — а они благие почти все — и городские простецы. Я думаю, это вообще последний храм Сердца Мира и Святой Розы, где осталась благодать, но за счёт верующих простецов она там держится. Хороший древний храм. Только что из того?
— А вокруг ад? — спросил я, отдавая себе отчёт в том, насколько наивно это звучит.
— И что? — презрительно бросил Нагберт. — Господь всегда зрит, не вмешиваясь.
Глава 16
Мы обедали вместе… вернее, живые обедали, а мы с Индаром участвовали в общей беседе.
Нагберт как-то особенно, в два касания, проверил еду на яд и порчу, но еле дотронулся, хоть в этот раз, по-моему, неплохая была еда — знаменитая перелесская дичь и фрукты. Он забрал у Барна бутылку рома из Островного Королевства, налил себе в кружку для эля — и жрал ром, как эль, скорее занюхивая, чем закусывая лимоном.
Ели Барн и Рэдерик: они были действительно голодные, им как-то не удавалось толком перекусить, беднягам. И Рэдерик, улыбаясь, показывал Барну, как есть фазанью грудку по этикету, — и Барн ухмылялся во всю физиономию, ему нравился принц.
Барн, кажется, просто в голове не умещал, что Рэдерик — без минуты король Перелесья. Он просто играл с ребёнком. И на меня посматривал радостно: вот, мол, какие мы — жизнь налаживается.
Ну, я не был так уверен. Хотя дела пошли кое-как.
Норфин тоже должен был есть всерьёз, у него тоже постоянно не было времени на человеческие обеды и ужины, но ему заметно не лез в горло кусок. Он слушал Нагберта и честно пытался понять, а Нагберт пил и сыпал цифрами. Перед ним на столе, между супницей и блюдом с фазанятиной, лежали отчёты Хаута, Нагберт еле заглянул, сморщился — и теперь крыл нового канцлера Норфина на чём свет.
Я не понимал. Для меня вся эта финансовая премудрость звучала как ашурийский язык: звучно, но дико чуждо.
Единственный вывод, который из всего этого сделал я: в Резиденцию Владык вернулся хозяин. Это было, по-моему, даже Норфину заметно. Нагберт пил ром, блестел злыми и совершенно трезвыми глазами — и рассказывал Норфину, что надо сделать.
Сначала Норфин пытался делать пометки на салфетке.
Потом понял, что салфетка — скверная замена офицерскому планшету, послал кого-то из своих людей за планшетом, стал помечать в нём. Потом спросил:
— Может, Вэгса позвать?
На что Нагберт немедленно скривился, хуже, чем от лимона:
— Тебе бы избавиться от этого полудурка, маршал. У них вся семейка — как на подбор, честные ослы…
— Ему идти некуда, — сказал Норфин.