Максим Далин – Фарфор Ее Величества (страница 11)

— Зато Вэгс, похоже, не слишком ценит нюхачей, — сказал я. — Я думаю, что и Норфин вряд ли, он просто не в курсе. Иначе с чего бы этому пижону прятаться в уборной? Пытается скрывать, пока может. Вся эта алхимическая дрянь… я слышал, что до ада она доводит вернее, чем спиртное.

— Ну да, Вэгс старой закалки, — сказал Индар. — И, кажется, верует всерьёз — ну так основания у него есть. Хочет думать, что сын на лоне Господнем, наивный…

— Его сын погиб в бою? — спросил я.

Индар поморщился:

— В бою… уже! Дипломатический корпус, штатский, весь в папашу. Такой же правильный был и тупой, без маневра, вместо мозгов — цемент. Карьеру не сделал, конечно, зато кому-то что-то неудачно сказал. Мне говорили, подцепил болотную лихорадку. Три дня — и с копыт… может, конечно, и лихорадка, только не заложусь. Откуда ему взять? Он ведь не выезжал из города. Прокляли, я думаю.

— Вэгс знает? — спросил я.

Индар пожал плечами:

— Может, догадывается. Ну не зря же сунулся в команду Норфина. Может, и мстить. Проклятия — дело такое… паршивая смерть, ты же знаешь. Даже простецы что-то чувствуют… Но вообще, я бы сказал, тот, кто проклял, ещё не так уж и жестоко обошёлся с этим домом. Невестку оставил Вэгсу, внуков…

Барн смотрел на него, приподняв брови, как печальный пёс.

— А что ж… могли и детей?

— В ближнем круге леди были любители, — сказал Индар с невесёлой усмешкой. — Проклясть под корень. В пепел. Я уж не говорю, как сама леди относилась… Как ты понимаешь, простецы кругом пониже не знали. Но догадывались. А незнание никого не избавило от ответственности.

— Как же они не разбежались все? — спросил Барн.

— Кто? — хмыкнул Индар.

— Ну эти… придворные? Ближний круг этот самый…

Индар как-то странно на него посмотрел. С некоторой даже жалостью, мне показалось.

— Куда ж им бежать, ягнёночек ты деревенский… В окружении леди все участники были со своим интересом… и любители азартных игр с высокими ставками… ты не поймёшь. Леди и сама была такая… специфически смотрела на жизнь.

— И ты? — спросил я.

— Я… — взгляд Индара затуманился, даже физиономия смягчилась. Но его не хватило надолго. — Что я? Какая разница! У каждого свой ад, этакий личный персональный ад — так уж устроена эта паршивая жизнь. Тебе повезло, лич, что ты при жизни не попался под руку… о, даже не леди, а так… кому-то из круга. Я уж про твоего пажа не говорю. Такие при нашем дворе считались едой.

— Что? — удивился Барн.

— Жратвой! — рявкнул Индар. — Мясом! Всё. Вагон в порядке. Я иду в купе, а вы — как хотите.

И вышел сквозь стену, демонстративно.

— Он не смоется? — спросил Барн.

— По-моему, ему особенно некуда, — сказал я. — И Карла говорила, что он привязан ко мне… может, и так. Да и наплевать.

Мне не хотелось уходить. Я встал в открытых дверях, подставил лицо ветру и дождю и стал смотреть вперёд. Мелкие капли стекали по фарфору, как по живой коже, это было мучительно приятно — и я отчётливо, как на светокарточке, в сером утреннем свете, увидел Карлу, как она шла через улицу от офицерского приюта под таким же мелким дождём, а за ней семенила Тяпка.

Видение было настолько прекрасным, что мысли занесло в дивное будущее, где Норфина убили, мы приехали, а он уже мёртв, мы и Перелесье друг другу не нужны, мы возвращаемся домой, у нас впереди долгое, долгое тепло…

Из этой блажи меня выдернул звук открывающейся двери, ведущей в тамбур из вагона.

Глава 4

Он явно не ждал нас тут увидеть — его заметно тряхнуло. И на лице появилось и тут же исчезло болезненное разочарование.

— Ох, простите, — сказал он с досадой. — Я помешал, да?

Я вспомнил имя этого парня: Ликстон из дома… травы какой-то… Осоки? Папоротника? Чего-то такого, лесного. Один из перелесских газетёров, тот самый шустрый парень, который на базе в Синелесье ходил за Карлой по пятам, как пришитый, таская с собой светописец. Лохматый, пронырливая морда, цепкие глазки и одёжка с дурной претензией какой-то: жёлтый галстук в красную капочку и запонки из громадных поддельных бриллиантов.

И при нём — портфель. Здоровенный раздутый портфель. Тяжёлый.

— Не помешал, — сказал я. — Проходи.

Он поставил портфель на пол и тут же снова поднял. Тоскливо взглянул на открытую дверь вагона и пробормотал с ещё большей досадой:

— Да что уж… я, мессир, пойду, пожалуй…

— Постой, — сказал я. — Ты что, собрался сигануть из поезда на ходу? А зачем, прости мне моё любопытство?

Он дёрнулся ещё заметнее. По-настоящему боялся, видно без очков.

— С чего это вы взяли, мессир некромант?

— Ну, так-то люди редко таскают портфели по вагону туда-сюда, — сказал я. — Если только не собираются свалить с вещичками.

— Убиться не боишься? — спросил Барн. — Машина-то вроде медленно идёт, а всё ж таки… грохнешься — костей не соберёшь.

Ликстон вздохнул и снова поставил на пол портфель. Подошёл ближе к двери и стал смотреть на дождь и стену леса, медленно плывущую вдоль чугунки.

— Дома вернее грохнут, — сказал он тихо. — Надо было рвануть ещё в Столице… но… не знаю… не рискнул… полно начальства, аристократы, жандармы, хватились бы… а тут, быть может, и обошлось бы.

— И кому ж ты дорогу перешёл? — спросил я. — И что ты собираешься делать в этих лесах со своим портфелем? По лесам сейчас можно ходить строго с Даром или с оружием — у тебя есть хотя бы что-то одно?

— Дома ни Дар, ни оружие не помогут, — хмуро сказал Ликстон. — Мне один хмырь из гвардии уже намекнул, что найдётся кому щелкопёрам ноги повыдёргивать… да это ещё первая ласточка. Дома не намекать будут, а выдёргивать.

— За что⁈ — поразился Барн.

— А вот за то самое! — буркнул Ликстон.

— Так, — сказал я. — Ладно. Ты ведь понимаешь, что я тебе не враг? Скорее помогу, чем прикончу.

— Пожалуй, — Ликстон вздохнул. — Если честно, то вам, ры… прибережцам, я доверяю побольше, чем нашим. По многим причинам.

Ну-ну, подумал я. Ведь мы, рыбоеды, как правило, своих не режем. И сказал вслух:

— Пойдём в купе. К нам. А то сюда может свалиться кто угодно.

Ликстон вздохнул и снова поднял свой портфель. Там было ценное, в портфеле: он ведь бросил все свои вещички, забрал только самое главное. Светописец, я думаю, и карточки. И валики фонографа с записями. Щелкопёр есть щелкопёр.

Мы пошли в купе. Барн успел пару раз на меня отчаянно посмотреть, но я только показал ему жестом «молчи», как во время разведки в Солнечных Рощах. Не иначе как он пытался меня предупредить, что в купе свалил и Индар — и он услышит болтовню газетёра.

А я для того и тащил Ликстона в купе, чтоб Индар послушал.

В этом было странновато признаваться даже самому себе, но…

Каким-то образом за полдня разговоров мнение Индара о разных делах, происходящих в Перелесье, начало меня очень интересовать. Появилось чёткое впечатление, что он знает, о чём говорит.

В купе Индар сидел у окна — и встал, когда мы вошли. Ухмыльнулся и поднял уцелевшую бровь — то ли вопросительно, то ли насмешливо. А я, сколько смог, двинул ему глазами на Ликстона и подмигнул.

Он отвесил вдребезги иронический поклон, отошёл в сторонку и встал в углу, наблюдая. А на место, где он только что сидел, плюхнулся Ликстон, поставив свой портфель у ног.

— Покажешь? — спросил я. — Сокровища свои?

Ликстон открыл портфель — и я понял, что был прав: он вытащил светописец, снятый с треноги, новейшей модели, небольшой, а из-под него — толстую пачку отличных, профессионально сделанных и очень чётких светокарточек. Они сильно впечатляли: куча трупов и людей, и жрунов, и других одержимых тварей, обугленные руины портала в ад, обгорелые щупальца длиной в поваленную сторожевую вышку, агонизирующий маленький демон на секционном столе, вяленые человеческие головы — и королевский фарфор в ассортименте. Наши кавалеристы рядом со своими костяшками, ребята Трикса, ещё покрытые копотью, со сколами на лицах, внезапно — я сам рядом с бараком, где держали пленных… В самом низу оказалась роскошная карточка Карлы, ещё одетой в трофейную бархатную куртку с нелепыми рукавами, взъерошенной, со злым усталым лицом, царапиной на щеке и синячищами под глазами.

Мне было никак не положить эту карточку назад в пачку. Карла на ней была нестерпимо родной.

— Вам подарить? — спросил Ликстон. — У меня плёнка осталась, я, если что, ещё напечатаю.

— Подари, — сказал я. — Спасибо.

И подумал: ну да, очень неглупо. Знал бы он, как я ему благодарен за эту карточку.

— Леди получилась удачно, — заметил Индар, заглянувший мне через плечо. — Остальное зависит от подачи, а леди — очень удачно. Такой я её и помню: словно только что вылезла из дымохода.

Я украдкой показал ему кулак.

— Ваши всё это уже отправили в Перелесье, — сказал Ликстон. — Сразу, как мы приехали в вашу столицу, этот орёл — манеры аристократа, а форма жандармская — нам всё устроил. Мастерскую, где проявить, где напечатать. Стенографисток прислал, чтобы сделать стенограммы записей с валиков. Записки, рисунки — всё продублировали. Ужасно были вежливые. И этот мессир, аристократ-жандарм, сказал, что по телеграфу всё уйдёт в наши редакции. По особому телеграфу, секретному.