Максим Далин – Фарфор Ее Величества (страница 106)

Толпа решила, что всё просто прекрасно, несмотря на меня, мертвяка фарфорового. Ну а что: Иерарх меня благословил, я при этом прахом не рассеялся — значит, не совсем нечистая сила. И в Резиденцию Владык все эти церковные чины идут спокойно — значит, не адское логово там. Поэтому толпа искренне радовалась, кидала цветы, а кто-то даже запел чистым и сильным голосом: «Внемли нам, Небо, как обратим свои души ввысь!»

Сплошное благорастворение воздухов.

А банда пошла в ворота — и морды у банды выражали уже совсем не благость. Очень сильно озаботились их морды и даже опечалились.

Я думал, что наверняка кто-то из них — того… с Даром или в отношениях с адом неблагополучен. Но когда они прошли мимо меня, мой собственный Дар обдал меня сухим жаром, я снова ощутил, как нагревается бронза. Они были — все.

Вообще все.

И дипломаты — все, и святоши — все.

А от Иерарха тащило таким, что я ощутил то самое странное чувство… урезанной тошноты, какой-то мерзкой тяжести под рёбрами. Моя личная реакция на ад. Тут был контракт как минимум, если вообще не одержимость.

Слава тебе, Пресвятейший отец наш, слава тебе…

— А где мессир Нагберт? — спросил меня тощий Преподобный с жёлчной мордой.

Его вперёд не пускали, — наверное, чтоб не смущал народ брюзгливым видом, — но он явно был нужен: хороший Дар, почти чистый.

— А вы ещё не знаете? — удивился я. — У мессира Нагберта большое горе, у него нынче ночью погибла дочь, он уехал ещё затемно.

Они все аж сбились с ноги — и дружно посмотрели на меня. И Иерарх.

Конечно, есть такое удивительное изобретение простецов — телеграф, но эти просвещённые и высокоодарённые господа им не воспользовались. Низко, видимо. Или просто совершенно ничего такого не ждали.

— Погибла? — поражённо переспросил Преподобный с бровками.

— О, какое горе, — сокрущённо вздохнул Иерарх. — Такая очаровательная девушка… отчего же она погибла?

С интонацией «надеюсь, ничего серьёзного?» — Гурд аж закашлялся.

— Ночью сгорел замок дома Тумана, — сказал я. — Я слышал, она погибла в огне.

Звучало как в том водевиле, где дворецкий рассказывает хозяйке, как дела в имении — начав со сломанного веера дамы и закончив банкротством и самоубийством её мужа. Я сам понимал дурость ситуации, но ничего не мог сделать — несло.

А они восприняли серьёзно.

— Замок сгорел? — ахнул жёлчный Преподобный.

— Как же это он сгорел⁈ — спросил третий Преподобный тоном сурового жандарма на допросе.

— Не знаю, — соврал я без малейших угрызений совести. — Наверное, что-то взорвалось в лаборатории. У мессира Нагберта же была там лаборатория.

— Алхимическая? — с очаровательной наивностью спросил «бровки».

— Наверное, — ответил я точно в тон.

Лакей в ливрее, особенно густо вышитой золотом, видимо, в каком-то особо важном лакейском чине, распахнул перед Иерархом дверь в Резиденцию. Иерарх вошёл и резко остановился в холле. «Бровки» чуть не ткнулся в его спину.

И дипломаты сгрудились вокруг. Осматривались, как детишки в тёмной комнате.

— Пожалуйста, проходите в Ясеневый Покой, — сказал я. — Вас там ждут, мессиры и святые отцы.

— Как-то здесь… — пробормотал Иерарх с напряжённым лицом, будто прислушивался или принюхивался к чему-то.

— Да! — почти радостно согласился «бровки». — Как-то не так.

— А как тут должно быть, если здесь вырезали королевскую семью? — спросил я. — Если вы хотите сказать, святые отцы, что ваша святость позволяет вам ощущать зло, то — да, здесь творилось зло. Чему же удивляться.

Им мучительно хотелось обсудить. Но как же они могли обсуждать при мне!

— Тяжело! — сказал Преподобный с жандармскими ухватками и потёр грудь. — Давит.

— Можем ли мы чем-то помочь? — спросил Гурд.

— Чем тут поможешь, кроме молитвы… — сказал я и закатил глаза. — Может, мы пройдём в покои, мессиры?

Они пошли так, будто пол был усыпан живыми жуками. Хрустящими.

И по лестнице поднимались, кряхтя и пыхтя. Разве что жёлчный был как будто поживее прочих. И молодой белобрысый дипломат, который осматривался осмысленным, внимательным и беззлобным взглядом.

Я подумал, что эти двое, видимо, ещё не совсем безнадёжны. Может, просто контрактов с адом у них ещё нет, бывает.

И вот так, мало-помалу, мы всё-таки добрались до Ясеневого Покоя. Я шёл и думал: а вот сейчас Иерарх как попрётся благословлять Рэдерика прямо по Индаровым каракулям… а вот как хватит его удар прямо там! Вот тогда мы все позабавимся!

А они вошли в Ясеневый Покой, и у них случился ещё один шок. До потери дара речи.

Рэдерик в обнимку с Дружком, весёленький, с искорками в глазах, Барн — рядом с троном, ну вот только что не сидя на подлокотнике, Норфин — с другой стороны, в парадном маршальском мундире, весь в звёздах, как небо в августе, с совершенно недоброжелательной миной. Лорина в форме техника-медика её величества — на пуфике у ног Барна, как придворная дама. И Индар — вышел вперёд и чинил политес, то ли средневековый, то ли водевильный.

— Ах, как его прекраснейшее высочество и мы все рады вас видеть, отец Святейший! И вас, мессиры! О! Мессир Кайлас! Боже мой, сколько воды утекло… Ах, позже.

Никто из них ещё не наступил на ковёр, а «бровки» уже позеленел лицом — вот-вот грохнется в обморок.

— Индар, — еле выговорил дипломат, у которого была такая обтекаемая физия, что я думал, его в принципе невозможно смутить вообще ничем. — Не может… как…

— Мессир Индар из дома Сирени, мой регент, — сказал Рэдерик весело и вежливо. — Мы все вам очень рады, отец Святейший, благословите меня, пожалуйста.

А Святейшего вдруг сорвало. Он рявкнул, как унтер на плацу, грубо и с настоящей злобой:

— Почему собака на троне⁈

И Дружок гавкнул, а Рэдерик его обнял.

Такого, кажется, даже Индар не ожидал. У Норфина лицо побагровело, я успел подумать, что он сейчас наорёт на Химеля в ответ и вот будет красота, а у Барна, наоборот, побелели губы и сжались кулаки.

Но Рэдерик среагировал первый.

— Потому что это моя собака, отец Святейший, а я принц. И я хочу, чтобы Дружок сидел рядом со мной. Вы не хотите меня благословить?

— Вместе с собакой? — спросил Иерарх с отвращением.

— Между прочим, — сказал Индар, — собака часть — Творения. Так что не вижу препятствий… Кайлас, дорогой, скажите, друг мой, с бедным отцом Святейшим часты такие припадки?

Кайлас краснел и бледнел попеременно. Химель затрясся от ярости, но, видимо, не нашёлся что ответить. Ему было плохо, по-настоящему плохо, его заметно мутило от защиток, которые были повсюду, и Индаровы вензеля против адских сил он, наверное, уже чувствовал, но хуже всего ему было от самого Рэдерика — видно без очков.

Он на нашего принца просто спокойно смотреть не мог. И это ему, конечно, даром не прошло.

— У нас до сих пор никто в тронном зале не орал, — припечатал Норфин. — На будущего государя — тем более. Что это: Святейший, светоч церкви…

— Я уезжаю, — процедил Химель сквозь зубы. Выражение лица — демон позавидует. — Немедленно. Кто вы такие тут, чтобы смеяться над главой церкви⁈

И вот в этот-то момент Белая Звезда у кого-то в светописце зашипела и жахнула — вспышка — карточку сделали. Как отец Святейший кривит рожу.

Газетёров в стороночке никто особо не приметил. Или святоземельцы не поняли, что это газетёры: как можно всякий сброд пускать в тронный зал-то! А может, наша защита уж очень мешала сосредоточиться.

Они ухитрились сгоряча забыть даже про Ликстона, который всё это время за нами шёл, да ещё и тащил светописец. А вот Ликстон о долге не забыл.

И вот когда они всё это поняли — стало очень тихо. Так тихо, что все услышали: в полной тишине жужжит валик фонографа. У них в Перелесье фонографы отличные просто, наши-то хуже. Да ещё и машинки есть такие, копии с валика прослушивать. Дорогие, но, в общем, не дороже денег — у многих дома есть… валики с музыкой продаются в магазинах во множестве, парни говорили.

И вот сейчас мы все и вся свита Иерарха стояли и слушали, как жужжит валик. И думали все одно и то же: что всё Перелесье теперь будет слушать, как Иерарх орёт на принца, выделывается, как муха на стекле, угрожает — и как наши его отчитывают.

— А почему… э… корреспонденты в зале? — тихо спросил «бровки».

— Я их позвал, — сказал Рэдерик. — Я думал, будет красиво, весело… историческая встреча… хотел, чтобы светокарточки в газетах… — и голос у него дрогнул от обиды. — Зачем вы кричите, отец Святейший? Над вами никто не смеялся!

— Я устал, — горестно сказал Химель. — И не могу не думать о том, что случилось в этом дворце… и о несчастии с дочерью мессира Нагберта… — и просто заставил себя сказать: — Мне жаль, что я был так несдержан, дитя моё.

Но прощения попросить уже не сумел. Выше сил.