Максим Далин – Берег Стикса (страница 44)

– Я когда-нибудь ошибался? – спросил голос. Римма почувствовала, что ею недовольны.

– Нет…

– Случалось ли такое, что кто-то из людей, в которых ты принимаешь участие, попадал в беду из-за того, что я дал неточную информацию?

– Нет.

– Ты считаешь, что Силы Света способны на ложь?

– Нет, нет!

– Тогда что тебя тревожит?

Римма легко вздохнула.

– Ничего, – сказала она, улыбаясь. Маловерная. Как она могла сомневаться, когда всё так понятно и ясно? – Конечно, ничего. Я всё запомнила. Я спасу её.

– Если битва Высших Сил закончится в нашу пользу.

– Да, конечно, – Римма почувствовала обычный светлый экстаз. Стены зала заколебались и медленно растворились в сиянии. Видение превратилось в сон. Но засыпая, Римма знала, что наставник не оставит её, что говоря с Ларисой, она ничего не забудет и не перепутает.

Всё шло правильно.

Лариса проснулась таким поздним утром, что оно уже и утром-то не могло называться. Она выспалась. Это дорогого стоило.

В комнате было тепло, постель была тепла. Лариса долго тянулась, как кошка. Потом встала – и её почему-то потянуло к окну.

День был серенький.

Лариса смотрела в окно и с удивлением отслеживала мысли и ощущения такие странные, что в животе похолодело. За окном было то, что Лариса всю жизнь называла «плохой погодой». И эта плохая погода была неотразимо прекрасна, настолько прекрасна, что Лариса не могла оторвать от окна взгляд.

Мягкое небо, нежное, как смятый серый шёлк, расстелилась над крышами соседних домов. Деревья в дымке не рассеявшегося тумана, будто написанные акварелью на влажной рыхлой бумаге, были исполнены пробуждающейся жизни; зеленоватые стволы старых тополей, берёзовая розовость, жатый чёрный бархат коры вяза – всё это мерцало тонким, еле уловимым свечением. Туман съел снег, и обнажившаяся земля ждала травы, а мокрый асфальт тоже мерцал, как натёртый паркет. Лужи лежали на нём осколками чёрного зеркала.

Лариса, задыхаясь от непонятного восторга, открыла форточку. Запах города, сырой, бензинный, земляной, серый весенний запах хлынул в комнату холодным потоком, окатив Ларису с головы до ног.

Что же сегодня за день такой особенный, думала она, изнемогая от наслаждения. Что случилось? Что сегодня родилось или влюбилось? И сколько времени это продлится?

И тут безумная мысль на миг вышибла у неё дыхание.

Это не день особенный. День обыкновенный. Это я… прозрела.

Лариса вскочила и заметалась по комнате. Одевалась и причёсывалась в необычном для себя темпе, еле справляясь с колотящимся сердцем, как будто на свидание опаздывала. И верно, опаздывала.

На свидание с миром.

Как, как могло случиться, билось у неё в крови, что у меня этого не было? Целый год не было – или больше, или никогда? Но почему, почему? Кто, как отнял у меня это? За что?

И как посмел?

Лариса выскочила на лестницу. Её поразил запах, сырой тёплый запах, похожий на запах деревенского дома в дождь. Она сбежала по лестнице, ведя пальцами по стене, удивляясь тому, что ощущает и видит, будто впервые в жизни оценила и эту бледную казённую зелень, и гладкость масляной краски, и надпись «Панки, хой!», сделанную синим маркером…

Улица её просто оглушила. Лариса остановилась. Запахи и звуки обрушились на неё, будто внутри размыло и разрушило какую-то грязную плотину. Лариса увидела, как на веточку барбариса прыгнула синичка, жёлтенькая, в стильном чёрном галстучке, как синичка склонила прелестную головку в синеватом берете, раздельно, звонко сказала: «Зи-зи-чи!» – и вспорхнула. И эта веточка в длинных колючках, и эта синичка, и её приветственная реплика будто отпечатались на обнажённой душе. Лариса остро почувствовала, что всё это – и всё остальное – останется теперь в ней навсегда.

Смотри, как прекрасен мир, сказал внутри её разума новый голос. Смотри, какой дивный день. Смотри, как чудесен твой город – даже эта разбитая машина на вечной стоянке у бордюра, пыльная, с колёсами, вросшими в грязный талый снег, похожая на заспанного тощего медведя, только что покинувшего берлогу. Ты же тысячу раз проходила мимо – и не видела.

Ты ничего не видела.

Лариса медленно шла по улице. Её обгоняли, ей шли навстречу, она заглядывала в лица прохожих, ей было не по себе – и никак не определялось, почему. Она брела, впивая глазами свою улицу, даль, тающую в тумане, пустырь, заросший вербой, по которому носились собаки, перекрёсток, на котором мигали светофоры, молочный киоск… Эти места всегда казались ей унылыми и обыденными, этот спальный район, застроенный «хрущёвками» и заросший тополями – это всё неожиданно осозналось, как часть Города. А Город определился, как часть души. И часть любви.

Немалая часть. И не худшая.

Лариса брела, постепенно понимая, что такое «корни». Она жила в городе с рождения, её родители тоже родились и выросли здесь, но лишь только что ей пришло откровение. Она – часть города. Она сама – город. И снова пришло ощущение странной смеси из любви и смерти.

И это было удивительно прекрасно.

И только тогда она слегка пришла в себя, когда сообразила, что стоит перед домом Риммы. Но шла она именно сюда. Шла не просто так, а по делу.

Никакие откровения не могли сбить её с толку.

Нехорошо Ларисе стало ещё на лестнице.

И дело было даже не в запахе – обычном, в сущности, хоть и неприятном запахе сырости, мочи и крыс, доносящемся из подвала. Лариса медленно поднималась по ступенькам и думала, откуда у неё такое чувство, будто под ногами – то ли пятна крови, то ли следы слёз, что уж вообще непонятно, как заметно. Будто по этой же лестнице поднимались раненые, часто поднимались, много раз, теряя тут силы и кровь, оставив осязаемый след собственной боли…

Раньше Лариса этого не чувствовала. А теперь от неожиданного прозрения ей стало слегка жутковато – не в страх, а в тошноту. И из глубины души почему-то снова начала подниматься злость.

Лариса пока не могла определить, на кого.

Она позвонила. Дверь отпер Жорочка, Риммин сын, ровесник Ворона, которого Лариса, тем не менее, воспринимала, как мальчика, к тому же – мальчика недалёкого. Вот – увидел её и расплылся в странной улыбочке, не приветливой, а какой-то сальной, будто Лариса была фотографией в непристойном журнале.

– Ой… Ларисочка!

– Римму позови, – приказала Лариса. Уже бросив ему эту фразу, как команду собаке, она подумала, что это, минимум, невежливо, но Жорочка подчинился безоговорочно. Как… служащие «Берега».

– Мамочка! – закричал он в глубь квартиры. – Ларисочка пришла! – и остановился, пожирая её глазами.

Лариса решила, что лучше всего обращать на милое дитя не больше внимания, чем на потолок и на стены. Она переступила порог – и содрогнулась. Она поняла, отчего ей было так чудовищно неприятно в тот вечер, когда Римма записала для неё послание Ворона.

Квартира выглядела уютной и ухоженной. Со вкусом обставленной. Даже эти вишнёвые бархатистые обои в коридоре, с бронзовыми светильниками вокруг зеркала воспринимались вполне нормально. И стильно. Темновато, но стильно. И запах благовоний, приторный, но вполне терпимый, вовсе не раздражал обоняние. И при всём этом в квартире было страшно.

Весь воздух здесь, вся мебель, все предметы были пронизаны незримой паутиной боли. Боли, страха, надежды, вожделения, отчаяния, тоски – и чувства Ларисы тут же потянуло в такой же паутинный канал, от неё, куда-то далеко отсюда. Живое будто засасывала некая непонятная воронка – засасывала, распределяла по сортам и пересылала по этим каналам, как по проводам. Куда-то, где…

Лариса бездумно провела рукой по воздуху и лизнула кончики пальцев. Ощутила раздирающий вкус чужих страданий. Буквально увидела, как в этой паутине бьются запутавшиеся живые чувства. Что это – души? Или – что?

Коммутатор, подумала Лариса, холодея. Принимают, распределяют, пересылают. И именно туда. Я была права. Надо было сюда зайти. Надо. Чтобы расставить все точки над i.

В коридор, позвякивая серебряными побрякушками, вышла Римма. Лариса посмотрела на неё и подумала, что Римма прекрасно выглядит для своих лет. Ухоженная такая дама бальзаковского возраста. Откормленная чем-то… неправильным.

– Ларочка! – сказала Римма, улыбнулась и распахнула руки. – Ну что ж вы не проходите в комнату, милая моя девочка?

Лариса будто к полу приросла. Римма улыбалась слишком слащаво, чтобы улыбка воспринималась, как искренняя, но за улыбкой было нечто похуже фальши. Болезненная жалость. Римма смотрела на Ларису, словно на собаку, раздавленную автомобилем.

– Ларочка, ну что ж вы? – повторила Римма, и её улыбка чуть-чуть потускнела. – Я всё понимаю, мы с вами, конечно, договаривались встретиться попозже, но у вас, наверное, важное дело…

– Римма, вам звонил Эдуард? – спросила Лариса.

– Мне звонил Антоша, – сказала Римма удивлённо. – Насчёт сеанса связи с тонким миром…

– Значит, Эдуард вам не звонит, – сказала Лариса задумчиво. – А как он с вами общается?

– Вы меня простите, Ларочка, – в голосе Риммы мелькнула тень раздражения, – но я понятия не имею, о ком вы говорите. Кто этот Эдуард?

– Я не знаю, как он называется в ваших терминах, – сказала Лариса, глядя Римме в лицо и видя в её глазах глубокую, втягивающую пустоту. – Демон, тёмная сущность или ещё как-то так. Но это не важно. Вы же его кормите?

– Я не понимаю… – она действительно пока не понимала.