Максим Далин – Берег Стикса (страница 46)

Лариса остановилась у магазинчика, допоздна торгующего дисками с фильмами и музыкой. Её остановили слова, прозвучавшие из динамика. Они были скорее сказаны, чем пропеты, и чуть тронуты гитарой, как туманом подёрнуты, и обращались лично к ней. «Город устал. Город остыл. Город впал в забытье… Веки твои наливаются ветром… Что впереди – всё твоё…» Это правда, правда – откликнулось всё Ларисино естество. Невозможно показалось уйти, не дослушав.

Голос был незнаком Ларисе, совсем, и на голос Ворона не похож. И тем не менее, у неё вдруг появилось странное чувство обращения, прямого обращения к душе – будто Ворон попросил кого-то передать Ларисе записку со словами любви и ободрения. Кто бы не пел – он был Ларисе и Ворону понимающим другом.

…А впереди – как всегда – километры дорог… Город у ног… дышит… Видишь, как я задыхаюсь без времени, Стараясь забыть всё, что было до нас с тобою! Видишь, как я прощаюсь с деревьями, Пытаясь понять, где в листве состоянье покоя! Ветер срывает со стенок афиш заплаты, Ветер сбивает все точки отсчёта истин – Нам удалось совместить наши циферблаты, Но стрелкам никак не сойтись в самом главном месте…

Как это верно, думала Лариса, глотая, как слёзы, дождинки, стекающие по лицу. Как эти стихии – музыка и слова – бывают точны и универсальны. А это… это… послание – оно как зашифрованный манускрипт. Мне надо просто хорошенько понять.

…Выучи вавилонский. Просто выучи вавилонский.

Почему – вавилонский? Вавилонская башня, вавилонская блудница – для этого язык не нужен, это мимо… что там ещё в Вавилоне?.. Гильгамеш! Ну да! Тот, кто плакал из-за змеи, сожравшей цветок Бессмертия! Тот, кто оплакивал своего погибшего друга и искал для него жизни… Боже мой!

…Стаи борзых уже учуяли след весенний! Я никому, никому до утра не нужен – В этом – моё и твоё навсегда спасенье! Ночь гасит свет, горизонт выпрямляет волны, Чайки под небом разбросаны, как листовки – Нашей луне суждено догореть по полной, Значит, мы оба вернёмся в одни истоки…

Лариса закрыла глаза и сжала кулаки. «Что смогу я отдать – только тюрьмы, тюрьмы, тюрьмы, тюрьмы… Большее нет у меня ничего-ничего за душою…»

О нет. Позволю себе усомниться. Я запомню про вавилонский. И я ещё поищу для тебя цветок бессмертия. И – идут к чёрту стройными рядами все подохшие змеи на свете!

Как бывало всегда, гитара отмыла душу Ларисы дочиста. Попсовая песенка, лихо грянувшая, как только растаял последний гитарный аккорд, ничему не помешала и ничего не испортила. Лариса была просто до краёв полна решимостью. Она пошла дальше – и всё.

А тьма тем временем наступала с запада. Она зажгла фонари – их лиловые завязи медленно расцветали золотыми шарами. Она протянула длинные тени на позлащённом асфальте – и Лариса чувствовала, как тени мягко касаются лица. Свет – шёлк. Тень – плюш. Ночной ветер – холодное терпкое вино. Сумрак – мягок. Огни – остры. Дома – крепостные стены с жёлтыми квадратиками бойниц. Ночные супермаркеты – колышущееся море света. Деревья – чёрное кружево на буром бархате неба. Облака – потрёпанные блонды.

Ночь – моя, правда, моя, и город тоже мой, сказал новый голос. Голос новорождённой вечерней силы, подумала Лариса, улыбнулась. С её третьим «я» не спорило ни первое, ни второе. Третье «я» их объединило и примирило. Это было блаженно.

Лариса шла и улыбалась. Она забыла шапочку дома, и ночной ветер трепал её мокрые спутанные волосы. Запоздавшие прохожие провожали её долгими взглядами: высокая худая девушка в нелепой широченной куртке была удивительно красива чарующей, душеубийственной, трагической красотой, какая, если верить обожаемому Ларисой Куприну, свойственна в последнюю ночь жизни самоубийцам.

Одиннадцатый час вечера был на исходе, когда Лариса позвонила в дверь Риммы.

Римма открыла сама, на ней был брючный костюм, её лицо выражало глубокое досадливое разочарование.

– А, Ларочка, – сказала она со вздохом. – Я, почему-то, была уверена, что вы не придёте.

– У меня важное дело, – сказала Лариса, стараясь не приближаться к порогу квартиры более, чем на шаг. – И потом, ваш патрон же не простит, если вы меня не приведёте, да?

Римма поджала губы.

– Вы опять об этом?

– Неважно, – усмехнулась Лариса. – Мы, кажется, должны куда-то идти? Так вам велели?

– Да, – сказала Римма неохотно.

– Одевайтесь, – сказала Лариса. – Я тут подожду.

К полуночи у подъезда Риммы остановилась машина отца Антона – гладкая вишнёвая иномарка, имени которой Лариса не знала. Антон сидел за рулём – и распахнул для Ларисы переднюю дверцу.

– Надо ехать, вот как? – спросила Лариса, почти не удивившись. – Это далеко?

– На Лиговке, – сказала Римма, удобно разместившаяся сзади. – Доедем минут за десять. Да, Антоша?

Антон кивнул и тронул машину с места.

– Как забавно, – сказала Лариса. – А ты, Тошечка, тоже с ней, да? Вот интересно, ты знаешь, зачем мы едем?

– Твоего Витьку вызывать, – сказал Антон хмуро, пожав плечами. – Знаешь, зря ты это затеяла.

– Зря, – согласилась Лариса. – Тем более, что к Витьке это всё не имеет никакого отношения.

Она чувствовала, что Римму сзади знобит, по-настоящему знобит – потряхивает. Понимала, что Римма поражена её новым видением, но не отступится от того, что считает правильным. А может быть, и не может отступиться. Но Римма везёт её неизвестно куда не для спиритического сеанса. Она обманывает Ларису намеренно. У неё свои собственные планы – она делает добро на свой лад.

И вероятно, ради этого добра Ларису придётся убить.

От запаха автомобильного освежителя Ларису замутило. Фонари текли навстречу, чудесная ночь окружала машину со всех сторон, не проникая внутрь. Лариса опустила стекло.

– Закрой, холодно, – тут же сказал Антон.

Лариса внимательно посмотрела на него – и увидела настоящий страх, нарисованный у него в углах рта и на подбородке. Будто это его будут убивать. Как забавно.

Лариса рассмеялась. Поток встречного ветра ласкал её лицо.

– Лариса, закройте окно, пожалуйста, – сказала Римма сзади. – Я уже продрогла.

Они боятся не того, что могло бы напугать меня, подумала Лариса. Чего-то другого. Интересненько.

Машина свернула в страшный кривой переулок – и её тут же несколько раз подряд тряхнуло на рытвинах покорёженного асфальта. Фонари здесь горели через один; в окнах домов, облезлых, оштукатуренных, замыкавших своими ободранными боками дворы-колодцы, лишь кое-где горели тусклые огоньки. Хорошие декорации, успела подумать Лариса, и тут же Римма сказала:

– Антоша, останови здесь.

Между двумя голыми глухими стенами возвышалась руина с пустыми провалами чёрных окон. Как гнилой зуб в челюсти. Тёмный провал вёл во двор руины с улицы.

– Сюда, значит? – спросила Лариса с весёлым удивлением.

– Да, Лариса, – сказала Римма сухим тоном инструктора. – Вам нужно выйти из машины, пройти во двор и остановиться напротив входа в подъезд. И ждать.

– Я должна идти одна? А вы как же, а, госпожа Вергилий? Кто ж мне духа вызовет?

– Я не могу вас туда сопровождать, – отрезала Римма. – Дух придёт сам.

– Сам, вот как? А вы не хотите взглянуть на своего благодетеля во плоти?

– На какого благодетеля?! – огрызнулась Римма, и Лариса учуяла её страх, как кислый едкий запах. – Вы сами хотели этого сеанса – вот, пожалуйста. Можем сейчас же уехать.

Лариса повернулась на сидении так, чтобы смотреть Римме в лицо. Увидела, что Римма бледна, что у неё бегают глаза – и жёстко рассмеялась.

– Римма, я знаю, что это вы выстроили между нами ту дурацкую решётку, – сказала она с тем же злым смешком. – Я знаю, что вы сделали это по совету… беса, наверное, вот как он зовётся, не знаю. Гнилого мертвеца, который жрёт ваших гостей. И ещё я знаю, что сегодня вы привезли меня сюда для него. Так что меня вы не обманули, а себе врать уж совсем глупо. И ещё знаете, что? Я надеюсь загнать его в ту дыру, из которой он выполз, а вы останетесь без вашего астрального проводника.

Римма хотела что-то сказать, но Лариса выскочила из машины и захлопнула дверцу.

Лариса вошла во двор, не замедляя шагов.