Максим Далин – Берег Стикса (страница 38)

– Почему? – спросила она удивлённо. – Раньше она…

– Понимаешь, сейчас неблагоприятное время, – отрезал Антон. – Совсем неблагоприятное.

– Что, звёзды Сад-ад-Забих… – начала Лариса, но осеклась из-за слишком какого-то укоризненного молчания в трубке. – Ладно, извини, – поправилась она. – Мне просто действительно очень нужно.

На том конце провода ещё помолчали. Потом сказали неохотно:

– Я попробую… А что, ты плохо себя чувствуешь? – добавили, видимо, спохватившись.

– Да! – закричала Лариса. – Душа болит у меня! Вы же все хвастаетесь, что помогаете, так помогите мне! Я надеюсь на тебя!

– Ладно, – сказал Антон, и Лариса расслышала нотку снисходительного самодовольства. – Я перезвоню. Пока.

– Пока.

Лариса с удовольствием повесила трубку. Ей снова хотелось плакать, но больше ей хотелось разбить кулаком кофейную чашку, чтобы в руку врезались осколки фарфора. Сил не было, совсем не было, только безнадёжная, давящая, тупая тяжесть. А день за окном был ослепительно ярок и оглушительно холоден. Небо было голубое, и снег был голубой, и стекла были голубые. И белесая луна стояла в этой голубизне. И из открытой форточки сочился воздух, благоухающий промёрзшими небесами и неожиданно близкой весной.

Удивительно, куда делась к вечеру эта голубая ясность. Ночь побурела от холода. Неоновый Паромщик взметал веслом брызги, синие, как огни святого Эльма. Я убью тебя, лодочник. Всё не так, как казалось. Всё – обман. И ведь сразу было понятно, сразу. Лариса попала в ловушку, в какой-то дикий капкан – что же делать-то теперь, а?

Услышав голос охранника в селекторе, Лариса рявкнула:

– Дэй, дуэт «Сафо». Откройте.

Дверь отворилась без промедлений, и охранник отступил в сторону. Лариса оценила его угодливую позу и пустые глаза убийцы.

И всё повторилось в точности. Повторились стены, припорошенные невидимой пылью, Светина болтовня, протекающая мимо ушей, острое сверкание блёсток, запертые двери, дама-тролль, зал, шикарный, тёмный, душный – и какая-то склеивающая, вяжущая, тягучая истома, тяжесть, от которой наваливается смертельная усталость и тошная апатия.

Всё повторилось, кроме одного – болезненное любопытство всё-таки заставило Ларису взглянуть в зал, когда вспыхнул свет. Свет был серо-жёлтый, казался тусклым, но Лариса увидела всё очень чётко. Её внутренний оператор тут же включил камеру – Лариса медленно водила головой из стороны в сторону, чтобы дать ему отснять все детали.

Света тянула её за локоть, но Лариса делала короткие шажки, как ребёнок, которого насильно уводят домой с прогулки. Зал притягивал взгляд, как мощный магнит. Так притягивают взгляды нагота и смерть.

Лица окружили Ларису стеной. Они впечатались в сетчатку, как сине-зелёные пятна – после взгляда на яркий свет. Лариса стояла под душем, сушила волосы, одевалась – лица стояли пред её глазами, ослепив и оглушив, мешая видеть окружающий мир, не давая слышать голос что-то беспечно болтающей Светы.

Стоп-кадр. Полный зал лиц. Удивительно похожие лица. Удивительно бледные в электрическом свете. С очень яркими жирными губами, тёмно-багровыми, как насосавшиеся пиявки. Вперились в сцену с пристальным страстным вниманием.

Страсть.

Плёнка прокручивалась снова и снова, а Лариса всё никак не могла дать определение этой страсти.

Это она, страсть, делала разные лица странно похожими. Все лица мужчин и женщин, сидевших в зале, ужинавших и смотревших шоу, выражали одну-единственную мысль, одно чувство неимоверной, сметающей мощи. Их глаза просто-таки излучали это чувство, как прожектора – это-то чувство и висело над их головами удушливым смогом, дымовой завесой, не давало дышать, несмотря на отличные, хвалёные дамой-троллем кондиционеры.

Что это такое? Похоть? Жестокость? Похоть, замешанная на жестокости? Злоба?

И уже надевая пуховик, чтобы выйти на улицу, просматривая плёнку в сотый раз, Лариса вдруг нашла точное определение.

Чувство гостей было – голод. Жадный, тупой голод. Они, эти роскошные дамы и господа в костюмах «от кутюр», сверкающие бриллиантами хозяева великолепных автомобилей у входа, смотрели на танцовщиц голодными глазами.

Что же это у меня купили за четыре штуки в месяц? Что же это я продала так недорого? И кому?

Лариса скинула пуховик.

– Ты чего? – Света, видимо, удивилась выражению её лица.

– Света, ты можешь позвонить Дашке?

– На фига?

– Она меня заменит, – сказала Лариса стеклянным голосом. – Она терпимо работает и за пару дней ухватит… на этом уровне. И согласится с удовольствием.

– Ты обалдела? – спросила Света нежно. – Ты обалдела, да?

– Я не могу здесь работать. Мне плохо. Я сейчас пойду к Эдуарду и скажу ему, что найду замену.

Света вскочила с табурета, заслонив собой дверь.

– Ты чего? Никуда ты не пойдёшь! Как это ты скажешь Эдуарду?! Я не хочу с Дашкой – я терпеть её не могу, блядюгу! И вообще, она крашеная, она в такт не попадает, её не пару дней – её пару лет надо натаскивать, ты что?!

Лариса вздохнула. Положила Свете руки на плечи.

– Светик-семицветик, послушай меня внимательно. Если я буду продолжать здесь работать, то сдохну. Нехорошо сдохну.

Света закатила глаза.

– Да чем тут плохо? Ну чем, я не понимаю?! В чём дело?!

– Да не знаю я! – голос Ларисы сорвался на крик, но она тут же взяла себя в руки. – Тошнит меня. Боюсь я. Не понимаю, почему. Пока не понимаю. Дура. Истеричка. Спиваюсь. Но работать тут не могу.

Света вздохнула. Обняла Ларису – и ощутила, как её трясёт мелкой дрожью.

– Да, мать, – пробормотала Света уже сочувственно. – Ты совсем плоха.

Лариса взглянула ей в лицо.

– Слушай, что с тобой? – в Светином голосе появилась настоящая тревога. – У тебя глаза запали. Краше в гроб кладут…

– Светуся, милая, меня и положат… в гроб… если я не уберусь отсюда. Аллергия у меня на это место. Ну прости ты меня…

Света снова вздохнула, отпустила Ларисину руку.

– Ну иди, – сказала мрачно, вынимая из сумочки баночку крема и пудреницу. – Я подожду.

Лариса решительно вышла из костюмерной и направилась к кабинету директора. Чем ближе она подходила, тем явственнее ужас стискивал её горло, леденил спину, выворачивал желудок. Эдуард по непонятной причине вызывал у неё такой страх, что наблюдая за собой, Лариса отстранённо удивлялась. Старое «я» вопило в голос, что нужно просто бежать, наплевав на дела – куда угодно, за границу, в деревню, только бы подальше от этого кошмара. Новое «я» напоминало, что двадцать четыре тысячи долларов неустойки лишат Ларису квартиры, и это ещё в лучшем случае.

Лариса стукнула в дверь кабинета, чувствуя, как струйка холодного пота медленно ползёт вдоль спины.

– Войдите, – донёсся дикторский голос Эдуарда.

Лариса вошла на подкашивающихся ногах. Эдуард растянул в улыбке резиновые губы и принялся крутить свою авторучку.

– Госпожа Дэй? Чем могу служить?

– Разрешите вас спросить… – язык в пересохшем рту ворочался тяжело, как у паралитика. – Я очень плохо себя чувствую… и хочу договориться со своей знакомой… и коллегой… Дарьей Никодимовой, чтобы она заменила меня в номере. Вы не будете возражать?

«Паркер» в белых руках замер и стукнулся об столешницу.

– На сколько дней? – спросил Эдуард, впиваясь в Ларисино лицо странным оценивающим взглядом.

Ларису замутило так, что она без приглашения присела на чёрное роскошное кресло.

– Насовсем, – еле выдавила она сквозь тошноту.

Эдуард улыбнулся. Эта его улыбка впервые была искренней и, притом, феноменально отвратительной. Сладкая улыбка садиста.

– Дорогая Лариса, – сказал он, и манекенный голос приобрёл вкрадчивые интонации телефонного шантажа. – Вы подписали контракт на три месяца. Если вам нужно по болезни или иной причине отсутствовать один вечер – я вам это позволю. Но не больше. Вы должны отработать.

– Я не могу, – прошептала Лариса.

– Я вас понимаю, – Эдуард осклабился. Его лицо выглядело чудовищно. Лариса опустила глаза. – Но дело в том, дорогая моя, что вы понравились моим гостям. В вас есть огонёк. И вы отработаете. Я у вас даже неустойку не возьму, если вы вдруг сглупите настолько, что решите её заплатить. Дело не в деньгах. Дело в том, что вы должны отработать.

– Я не могу, – прошептала Лариса еле слышно, полумёртвая от ужаса.

– Я понимаю, моя дорогая, – Эдуард вдруг причмокнул, как охранник, и Лариса еле проглотила комок в горле. – Я понимаю. Но вы всё равно отработаете. Вы, уважаемая госпожа Дэй, даже представить себе не можете, какими способами можно убедить капризных девушек выполнить долг перед солидной фирмой. Не заставляйте меня прибегать к крайним мерам. Идите, моя дорогая. Идите. Отдохните и подумайте. Вам не выгодно с нами ссориться, я вас уверяю. У такой ссоры могут быть крайне неприятные… – он снова омерзительно причмокнул, – крайне неприятные последствия…

Лариса не помнила, как добралась до костюмерной и что говорила Свете. Она слегка пришла в себя только на улице, от мороза и свежего запаха ночи, который показался ей восхитительным. У Ларисы ломило всё тело и ныл висок, тошнило так, будто кто-то засунул в неё руку и пытался вывернуть её тело наизнанку.

– Так он тебе что, угрожал? – в Светином голосе сочувствие мешалось с недоверием. – Такой корректный дяденька…

– Я не знаю. Это было… вполне корректно, – Лариса чуть усмехнулась через силу. – Он ничем конкретно не угрожал. Просто предупредил, что я могу влипнуть… А я поняла, что уже влипла. Коготок увяз – всей птичке пропасть.