Максим Далин – Берег Стикса (страница 34)

– Светик, хлорка – это надёжнейший способ что-нибудь отмыть. И они отмывают. Деньги, – Лариса хихикнула, но ощутила, как её душа снова раздвоилась. Новой Ларисе не было дела до такой ерунды, как запахи, звуки и железные двери. Какая разница, где работать. Ну протирают хлоркой – дезинфекция. Хорошее дело. Всё – путём. Но старая Лариса отчего-то снова ощутила панический ужас, а видеомонтажёр в голове теперь монтировал плёнку с Эдуардом и плёнку с охранником. Их отвратительные физиономии и механические какие-то, неестественные движения. И это чмоканье мерзкое. И с запахом хлорки это, почему-то, очень хорошо монтировалось. И плёнку эту склеили в кольцо, и она крутилась и крутилась до тошноты…

– Ты смотри, какое зеркало классное! – восхитилась Света и выключила Ларисину видеозапись.

Лариса огляделась. Костюмерная, вправду, была недурна, если смотреть непредвзято. Здесь царила стерильная, просто необыкновенная для подобных мест чистота. Сияли зеркала, отличные, очень удобные зеркала с увеличивающими детали круглыми вставками, сияли лампы, сияли лакированные плоскости, сияли ослепительные улыбки на глянцевых плакатах, украшающих стены. Старое «я» Ларисы могло бы и успокоиться, но упрямилось. Оно овладело Ларисой целиком, осматривалось, как следователь на месте преступления, даже принюхивалось, будто запах тоже мог быть уликой, но пахло нормально – гримом, духами, шампунем, дезодорантами, густой смешанный запах ухоженных женщин, театра, зрелища… Без примеси встречающегося в подобных местах запаха похоти. Это должно было обрадовать старое «я», но ещё больше его насторожило.

Что у них тут за пунктик насчёт отсутствия личного контакта с гостями? Даже если здесь бывают большие шишки – почему хозяева так против их общения с танцовщицами? Что за режим секретности в ночном клубе? И почему они всё-таки моют коридор хлоркой?

Тем временем Света поставила на удобный табурет сумку с костюмами, раскрыла – и алмазным дождём вспыхнули блёстки, серебряными струйками засияла бахрома… Втрое дороже и красивее, чем девушки привыкли. Остро, живо, свежо… И тут Лариса сообразила, почему, собственно, беспокоилось её старое «я»: концертные тряпки дуэта выглядели в костюмерной так, будто их цветные лохмотья вклеили в чёрно-белую фотографию интерьера в евростиле. И лампы, и зеркала, и плакаты на стенах вдруг показались мутно-серыми, как припорошенные пылью.

И новое «я» Ларисы открыло на дисплее бортового компьютера новое окно. С крупной надписью: «Но так же не может быть. Ты всё-таки больна. Тебе мерещится».

А видеооператор вывел стоп-кадр с встревоженным лицом Ворона.

С встревоженным лицом Ворона из сна. Или призрака мёртвого Ворона, который навестил её наяву. И старое «я» выдало надпись, вспыхнувшую мрачно-багровым: «А он тебя предупреждал».

– Ты одеваться будешь или как? – спросил издалека сердитый Светин голос.

– Буду, – сказала Лариса, торопливо закрывая все программы бортового компьютера, одну за другой, но в системе, видимо, завёлся вирус: они упрямо открывались снова, особенно та, с надписью: «Ты больна».

– Ты ничего не замечаешь? – спросила Лариса осторожно, стащив через голову джемпер и подходя к зеркалу.

– Нет, а что? – на лице Светы было написано такое честное недоумение, что Лариса растерялась.

– Темновато как-то, – пробормотала она неуверенно.

– Да брось, замечательно, – Света встряхнула волосами и сняла крышку баллончика с лаком. – Классная комнатуха, ты что, не помнишь, какой в «Созвездие» чулан был убогий? И дуло отовсюду…

Штирлиц закрыл окно. Дуло исчезло и появилось в замочной скважине.

Лариса стащила резинку с волос. Больше нельзя было медлить.

Через полчаса их полуобнажённые тела в золотой пыли, в коротких туниках, обсыпанных театральными бриллиантами, уже светились в зеркалах тёплым нежным мерцанием. Их волосы, убранные в греческие узлы, высоко поднятые надо лбом, с локонами, стекающими к вискам, подёрнулись блёстками, как капельками сумеречного дождя. Жаркая тайна, сквозившая через позолоченную кожу, заставила обеих замедлить движения, особенно, не буднично, опускать заострённые ресницы, повлажнеть глазами…

Когда они уже почти растворились в свечении собственной утончённой, усиленной женственности, и даже старое «я» Ларисы утонуло в звучащей внутри музыке, дверь со стуком открылась. Лариса вздрогнула от неожиданности.

– А я уж думала, про нас забыли, – протянула Света тоном капризной малютки.

Реплику проигнорировали. Высокая, полная, холёная дама с губами, такими сочно-алыми на неживой бледности лица, что они казались окровавленным вывернутым надрезом, в чёрном бархатном вечернем платье, плотно облегающем мощное каменное тело, посмотрела на них с порога пусто и холодно.

– Вы готовы? – спросила дама бесстрастным голосом гинеколога из районной поликлиники. – Ваш выход – через шесть минут. Пойдёмте.

Лариса и Света переглянулись и пошли, мягко ставя ноги в сандалиях с золотыми ремешками – пленные эльфы за угрюмым троллем. Мощная волна духов тролля, приторно-сладких, пряных, сонных, тяжёлых, смыкала их веки и навевала тёмное полузабытье.

Дама-тролль щёлкала замками, пропускала танцовщиц вперёд, как арестантов в «Крестах» – во время выхода к куму, захлопывала за ними тяжёлые двери, грузно ступала по белым ворсистым полам, отпирала другие двери. Ларисин бортовой компьютер на миг завис, потом снова заработал в режиме слежения. Вокруг было холодно, серо, как-то полутемно, и сквозь запах духов, уже тошнотворный, просачивалась хлорка. Света шла рядом невесомо и ритмично, её лицо стало безмятежным и бездумным, пустым, как у сомнамбулы.

За последней дверью находился зал. Оттуда слышались музыка и приглушённые голоса.

– Вы помните? – строго спросила дама. – С эстрады не спускаться. Подарков не принимать. По окончании номера немедленно уйти сюда.

– Конечно, – сказала Лариса. Разумеется. Режим секретности. Это тут очень важно. Почему?

– Лучше всего вообще не смотреть в зал, – сказала дама.

– Да, – сказала Лариса. Она почти не смотрела в зал во время шоу, но точно знала, что теперь будет всё время искать удобный момент, чтобы взглянуть на гостей. Это стало навязчивой необходимостью.

Дама удовлетворённо кивнула и с точностью автомата распахнула дверь именно в тот момент, когда раздались первые аккорды композиции «Адриатика» – последнего прижизненного подарка, сделанного Вороном Ларисе, композиции, под которую уже четвёртый месяц дуэт танцевал с оглушительным успехом.

И они выплеснулись сквозь серебряный туман в лазерные звёзды и прожекторный свет. Зал тонул во мраке, но Лариса ощутила загоревшейся кожей взгляды, каких прежде не чувствовала никогда – тяжёлые, холодные, касающиеся её тела, как мокрое ржавое железо, ранящие душу, тянущие нервы… Это чувство было совершенно плотским, стопроцентно реальным и таким гадким, что осталось только нырнуть в музыку, как в воду – от падающих сверху обломков моста, но – это чувство не было неожиданным, и Лариса решила его игнорировать.

И их тела стали золотой волной, и пальцы переплелись, и туники стекли с живой мерцающей бронзы царапающими струями и осыпались бабочкиной пыльцой, и остался тёмный жар и сладкое, тягучее, неторопливое таинство, грешный сон в просвеченном зарёй языческом храме. И скрипка была как стон в темноте, а флейта – как протянувшийся луч, а фортепиано – как горячие капли. И надо было забыть себя и позволить телу делать всё самому, так, как оно помнило – лучше разума… но, боги Эллады, как это было тяжело! Будто ноги закованы в пудовые кандалы, а на руках и на теле – чугунные вериги. И тошно, мутно… И надо улыбаться, страстно улыбаться…

И когда с последним аккордом Лариса в изнеможении упала на колени, вместо того, чтобы невесомо присесть на пол, её окончательно добили аплодисменты. Она не смогла взглянуть в осветившийся зал, пытаясь подавить рвотный позыв: видеооператор, добрая душа, выдал яркую картинку – двумя кусками сырого мяса мокро шлёпают друг о друга… Ей даже померещился густой говяжий запах…

Света подала руку, и Лариса встала, мотнув головой. Дверца за серебряной шторой распахнулась, как выход из кошмара. Каменная дама заперла грохочущий дымный мрак, и это было пережито с облегчённым вздохом. Лариса отметила, что Света в изнеможении прислонилась к стене и её лицо посерело от усталости.

– Фу, душно как! На репетиции, вроде бы, было свежее, – сказала, поймав Ларисин взгляд. – Воздух такой спёртый…

– Да уж… такой спёртый, что повернуться негде…

– Зал проветривают, – презрительно сказала каменная дама. – Кроме того, в зале есть кондиционеры. Я не думаю, что там так душно, как вы говорите. Но это не важно. Ваши костюмы принесут. Ваши деньги, – и протянула серый конверт.

Лариса рывком отвернулась к стене, зажимая рот. Сладкий тяжёлый запах, исходящий от дамы, подтащил её желудок к самому горлу.

– Ей что-то нехорошо, – сказала Света и хихикнула. – Бывает, знаете ли…

– Надеюсь, ты не беременна, милочка? – обратилась дама к Ларисе с таким неописуемым отвращением, будто Лариса могла быть беременна гигантским тараканом. Этот её тон и злость на него придали Ларисе сил.

– Видите ли, сударыня, это – совершенно не ваше дело, – сказала она с ледяным презрением, выпрямившись, глядя в маленькие мутные глазки дамы.