Максим Чурилов – Пепел Иова (страница 1)
Максим Чурилов
Пепел Иова
Глава
Глава I. Воды Атлантики
Утро выдалось смутным. Атлантический ветер выдувал из тела последнюю жизнь — с теплом, с птицами, что летели по ветру, уносились и все несказанные слова. Тревога стояла с рассвета, неподдельная, ни на чем не основанная. Может, будет буря. А может, и нет. На душе в любом случае держалось то далекое неспокойствие, которое и волнением назвать нельзя: скорее легкая одышка и привкус неуюта. В общем, чувства привычные. И погода располагала к такому исходу — тучи с северо-запада тянулись длинными, непроглядными караванами. Темнело. Быстро темнело. Не то чтобы было поздно — было просто темно, хотя не пробило еще и шести вечера. И ведь не зима стояла на дворе, а конец морозного мая. Море волновалось заодно с небом и било волнами о пологие уступы этого скалистого острова. Брызги долетали до самой травы и оседали на ней мелкой соленой пылью, от которой к вечеру все на острове делалось чуть липким на ощупь.
Каменный клочок земли был невелик. При должном упорстве его можно было пройти за день поперек, встретив по дороге и редкие леса, и поля, а в основном — высокие холмы с замашками на океанические горы. Нос пробивало висящей в воздухе влагой. Впрочем, здешний смотритель маяка к такому давно привык. Сырость тут пропитывала все насквозь — от хлеба в шкафу до костей в теле; печь ее не брала, и со временем человек переставал ее замечать, как перестает слышать тиканье часов у себя дома. От его домика до самого маяка, в котором Филип не жил постоянно — слишком трудно было бы отапливать эту башню, — вела тропинка по изгибам лысых полей и оврагов. Тропа была даже не тропой, а памятью о ней — две колеи, протоптанные за годы одними и теми же ботинками, его да прежнего смотрителя. Под подошвой пружинил мокрый дерн, кое-где проступал камень, и нога знала эти камни наперечет, как язык знает каждую щербину в зубах. Деревьев тут почти не росло, прятаться ветру было не за что, и он шел вместе с человеком всю дорогу, толкая в спину, будто торопил. Ночь близилась, погода с раннего утра стояла дурная, и он решил зажечь огонь чуть раньше срока. Как всегда ухоженный, с зализанной челкой, в любимом белом плаще, в котором все смотрели на него как на дурака, — а ему нравилось, — и в накрахмаленных ботинках, Филип кряхтел в сторону наскучившей груды кирпичей. Сам он был высокий, а от любимого занятия резьбой по дереву и вечного сидения — еще и сутулый, жилистый: едой баловаться не любил, да и островная жизнь особого выбора ему не предлагала. В целом человек приятный на внешность, хотя иной упрекнул бы его, обозвав скелетом — как любя называла жена. По старой привычке он достал из правого кармана сигареты, свои любимые, от мужика с собачкой, на которого, видно, и старался походить одежкой. Чиркнул зажигалкой, опалив грубые кончики пальцев, прислонил сигарету ко рту и, не сбавляя шага, пытался ее раскурить, укрывая ладонями от северного дуновения этот огонек — маленькое теплое спокойствие, хотя при таком стаже курения оно почти не действовало ни на нервы, ни на ум.
Одиночество заставляло часто вспоминать былые годы — до того как он развелся с женой и уехал на эту вахту. Родной дом в Ольборге Филип вспоминать не любил. Слишком много было с ним связано; проще оказалось жить этим камнем посреди океана, чем несбыточным прошлым. Да и были ли там мечты. Возможно. Об одном он жалел. В последнюю их встречу с дочерью он так и не сказал, что любит ее. Каждый день перед глазами вставала эта веселая девчушка со светлыми волосами. Хорошие были времена. А что осталось теперь?
Он и сам не заметил, как сел поближе к обрыву. Взял горсть стылой, твердой как бетон земли, промял ее в пальцах и кинул по ветру в сторону океана. Мгновение — и мокрый мелкий песок с камешками унесло куда-то вдаль. Ей уже, должно быть, двенадцать, усмехнулся он про себя. Помню, будто недавно еще пел ей колыбельные над кроваткой. Филип вынул сигарету изо рта трясущимися пальцами. Нет, не холодно, точнее — не настолько; просто старость, как он шутил, хотя не было ему и сорока. Всем телом он выдохнул дым, проедающий легкие, на секунду замер и набрал полную грудь, будто обычного дыхания ему не хватало. Дурная была привычка — дышать редко. От прохлады Атлантики вечно заложен нос, да и мысли отвлекают от такого мирского дела.
Торопливость, еще пять минут назад гнавшая его к башне, спала. Не то чтобы он успокоился душой — просто перестал подавать этому вид. Странное дело: камни на острове — его собственные маленькие частички, они лежали тут уже миллионы лет. Не думаю, что вот этот камушек сюда завезли. А может, и завезли в кармане те психи из лечебницы на юге острова. Или чайки принесли. Бред, конечно, — он-то здесь явно дольше меня. Может, его откололи орлы, охотясь на кроликов и мелкую тварь. Тысячи догадок. Он принялся нащупывать камни у правой ноги и бросать их в сторону воды. Один за другим они уходили в свинцовую воду, и всплеска слышно не было — ветер сносил звук раньше, чем тот успевал родиться. Бросок, тишина, еще бросок. Выходили этакие четки без молитвы: руки при деле, голова будто бы тоже, и можно ненадолго убедить себя, что думаешь о камнях, а не о том, о чем думаешь всегда.
Леса на острове были необыкновенные тем, что их, в сущности, не было. Одна трава да холмы. С любой высокой точки остров просматривался насквозь, ни единого скрытого места. Несколько деревьев, правда, все же стояло, и непонятно было, как их занесло с севера Шотландии на этот отдаленный архипелаг. До большой земли — миль сто, не меньше.
Камни кончались, и скоро остался один, из тех, что лежали близко. Острый, продолговатый; это показалось ему любопытным — будто нож из слоистой породы. Ее зовут Алиса. Мы с Эбби долго не могли подобрать имя. Как-то раз я прочел его в газете и в шутку назвал вслух. Ей понравилось, а я и спорить не стал. Какая разница, как назвать; она все равно осталась бы красавицей.
Он лег на спину. Жестко, неудобно — больная спина и без того не говорит спасибо, а тут еще и холодно, как на граните. Но небо перебивало все неудобства. Так давно его не было видно. Мы его и не ищем. Небо не видно только потому, что мы смотрим себе под ноги, боясь оступиться. Где, если не здесь, остановиться на минуту и увидеть всю эту красоту. Вечно кирпичные джунгли, заборы, стены, давящие весом на душу. И все это мило, романтично — современность, она такая. Как тут быть веселым. Заводы, автомагистрали и прочие прелести — одно дело, прогресс штука тяжелая, за него платят жизнями. Тут скорее про то, что сам темп жизни стал другим. Как-то давние друзья позвали его в бар вечером пятницы, кажется, в октябре. День выдался тяжелым. Филип тогда еще работал днем в институте, преподавал психологию, а по вечерам подрабатывал там же уборщиком. Трудоголик, что говорить; может, оно и не плохо. Сколько работ нужно было проверить, кому-то написать письмо... В общем, так замотался, что и про друзей забыл. Им в этом повезло — почти все работают до шести. Жаль, что потом, сквозь годы, переругался со многими. Теперь и не вспомнить, где кто живет, чтобы навестить. Да и с памятью туго стало. Если честно, даже смутно помнится, как впервые сошел на эти берега. Не так уж давно это было — а время тут идет по-своему.
Черные облака надвигались с востока. Тяжелые, глубокие. Может, грозовые. Время такое, май все-таки. Чуть левее проступали лица: хмурые брови, горбатый нос, острые скулы. С самого детства он замечал за собой это, но по образованию, конечно, знал, в чем дело и что свойственно оно почти каждому. Насколько будет силен ливень, угадать не получалось, а уходить пока не хотелось. Плащ промок, запачкался до ужаса — и в этом безобразии было что-то полезное. Внутренний перфекционист уснул на коленях вечернего прибоя. Пожалуй, его забавляла свобода. Он ею никогда не жил. Сперва школа — родители строгие, учиться приходилось усердно. Потом университет, лучшая магистратура страны по психологии, практика при психоневрологическом диспансере. Педагогика, конечно, дело искусства, но по сути та же рутина. Эбби разнообразила жизнь, да со временем между нами встала стена. Одно общее счастье у нас и было — Алиса. И вдруг перед глазами всплыла картина.
Домик у моря, почти в центре города, угловой. Так приятно, солнечно. Из окон льются четкие, яркие лучи закатной звезды. Я только пришел с работы, устал до невозможности. Бросил портфель еще в коридоре, в угол, в надежде отдохнуть и разобрать его перед выходным. Глупо, наверное; не помню, разобрал ли вообще когда-нибудь. Любимая готовила ужин. Пахло так невероятно, что хотелось жить дальше — хотя бы еще пару часов, чтобы попробовать ее стряпню. Дочка сидела у камина в гостиной, раскладывала свои девчачьи игрушки. Я зашел, опустился на диван, который чуть прогнулся подо мной. Алиса увидела меня и заулыбалась, как подснежник в марте, подбежала и уткнулась лицом мне в бок. Я обнял ее и был, наверное, самым счастливым человеком на свете. Даже Эбби, увидев это, подошла и мило поцеловала меня — несмотря на то что утром мы снова поругались. Это не было лицемерием. Мы любим друг друга, просто жизнь чуть тяжелее, чем это слово. Мне стало так тепло. Грустно, да — отчасти этот остров и показывал, какой пустоты я заслужил своей жизнью, — но так тепло. Это длилось мгновение. Занавес. Снова подцепил чертов ветер.