Максим Чертанов – Степан Разин (страница 52)
В другом абзаце того же документа говорится, что Разин не сам убил Евдокимова, а приказал сделать это своим людям. Вообще вопрос интересный: убивал ли Разин собственноручно (не считая военных действий) кого-нибудь, кроме гипотетической княжны? Каждый раз при описании какой-либо казни сперва говорится, что «Стенька побил», потом выясняется, что он лишь отдавал приказания. По идее, он и не должен был сам казнить, как не казнил Корнила Яковлев или кто-либо из воевод. У большого начальника для этого всегда найдутся исполнители.
Пасынков продолжает: «И Корнило ему учал говорить, что он так учинил непригоже; и он де, Стенька, учал ему, Корнилу, грозить таким же смертным убийством, и говорил ему: ты де владей своим войском, а я де владею своим войском. И с того де времени жил он, Стенька, в Черкасском городке две недели...» Свиту Евдокимова семь недель держали в тюрьме, откуда она была выпушена Яковлевым. Предположительно в тот же период Разин убил или приказал убить воеводу Ивана Хвастова (об этом сказано в его смертном приговоре): непонятно, ни что делал Хвастов в Черкасске, ни за что был убит.
Но дело до конца Разин не довёл — это была его серьёзнейшая ошибка. М. Инсаров: «...можно досадовать, почему Разин не укрепил свою победу на Дону короткой, но энергичной кампанией революционного террора, почему остались на плечах головы Корнилы Яковлева, Михаилы Самаренина и других лидеров домовитого казачества. Однако иллюзия общеказацкого братства была ещё очень сильна, крестник Яковлева не хотел без веских на то причин проливать кровь своего крёстного, а на какие подлости способны богатые и властные, лишь только возникает угроза их власти и собственности, пошедшие за Разиным бедные и обездоленные знали, но забыли, поскольку гнев бедняка, в отличие от продуманной жестокости богача, грозен, но отходчив». Всё это сплошная лирика, конечно, и необязательно было физически устранять Яковлева, чтобы отстранить его от власти, — в тот момент Разин и так был на Дону королём. Г. В. Вернадский: «Несколько дней Разин правил в Черкасске единовластно, но не рассчитывал делать это долго. Всё, к чему он стремился, — это дезорганизовать и парализовать официальное правительство Войска Донского настолько, чтобы оно не могло помешать ему в реализации его дальнейших планов». Вот это похоже на правду. Но почему Разин так поступил? Может быть, переоценил свои силы, считал, что сможет так же победоносно совершить набег на Черкасск в любой момент. Однако не исключено также, что они с Яковлевым заключили тайный пакт о ненападении.
Разин вернулся в Кагальник, Яковлев жаловался в Москву, что нет жалованья и хлеба, ему ставилось условие: поймать Разина и прекратить «воровство». Но по-прежнему ни одной попытки подобного рода Яковлев не сделал. Интересные показания дал 6 июля 1671 года в Посольском приказе донской есаул С. Игумнов (Крестьянская война. Т. 3. Док. 112) — о том, что после убийства Евдокимова «они, атаманы и казаки, об том к великому государю не писали и станиц не присылали. А после того по его ж великого государя указу присылай с его ж великого государя грамотою воронежец Семён Берескин, и они того присыльного отпустили ни с чем, и к великому государю ни о чём не писали и станицы не присылали ж». Дальше — больше: оказывается, из Москвы были посланы есаул Артемий Кривой и казак Василий Шепел, и этого казака Разин тоже приказал убить, а атаманы опять ничего царю не написали. Причина очевидна: черкасская старшина ничем абсолютно не могла объяснить Москве своё бездействие. Мы же можем объяснить его лишь наличием какой-то договорённости между Разиным и его крёстным отцом.
Кагальник между тем наверняка бурлил: никто не понимал замыслов атамана. Ясно было, что к лету куда-то пойдут, но куда? Наверняка проводилось множество кругов и ещё больше совещаний в узком кругу. Логинов: «Ждали, какое слово скажет Разин, но тот молчал, а спрошенный впрямую, немедля беленился, швырял на землю саблю и кричал, что не хочет больше быть старшим и пусть казаки выбирают себе другого атамана». Возможно, он сам не мог ни на что решиться. В середине мая — так получается по показаниям подьячего Данилы Михайлова (Крестьянская война. Т. 1. Док. 110), ссылавшегося на казака Косого, — Разин с четырёхтысячным войском отправился недалеко, в Паншин, и там некоторое время продолжал собирать донцов, «черкас» и всяческих беглых, которые, по словам подьячего Михайлова, шли «безпрестани». Предположительно тогда он встретился с отрядом Василия Уса, давно сбежавшего с Дону и находившегося уже год неведомо где. Ус был тотчас назначен есаулом.
Ус был такой же донской казак, как и Разин, быть может, и в более давнем поколении. Но беллетристы почему-то определили его в мужицкие вожди (за что?!), и вот он уже поучает политически безграмотного атамана (надо сказать, в беллетристике Разину всё беспрестанно, как малому дитю, выговаривают за что-нибудь). С. П. Злобин:
«— Пришёл тебя звать в кумовья, крешати бояр, да хотел прежде кума поближе видеть. Ты — казак, я — казак. Нам едина дорога, Василий!
— Мы не казаки, а мужики, Степан Тимофеич! — ответил Василий. — Мужик за правду мужичью встаёт, а вы для корысти да озорством. Нам волю свою добыть, чтобы землю взять, хлеб пахать в поте лица, по божью веленью, а казаки... тьфу! Земли у вас — море без края; поглядеть — то черным-черна, от жиру аж лоснится вся на солнце, в горсти помять — то как пух... А нет чтоб пахать!.. Ты казакам норовишь, не народу! Князем стать хочешь, казацкий уряд в Понизовье устроить... Ну, скажем, стрельцы к тебе набегут, ну, станет, наместо Черкасска, Астрахань город казацкий... Ныне ты Волгу и Яик возьмёшь — ещё того более дармоедов станет. Бояре посмотрят: страшна казацкая сила! — и скажут тебе: “Давай мирно жить, Степан Тимофеич, служи государю добром, а мы тебе хлебное жалованье, и денежное жалованье, и пороховую казну будем слать, и меха, и сукна”. Держава казацкая станет! <...>
— А худо кому?
— Мужику — землеробу! Ему ещё дармоедов на шею прибудет... А станет народу тошно, и всею Русью подымется он побивать бояр, да дворян, да вас, казаков...
— За что же казаков? — удивился Степан.
— За то, что работать не хочешь, а ложку тянешь!.. Не то ты надумал, Степан, — сказал Ус. — Не державу казацкую надо народу.
— А что?
— А всю Русь воевать у бояр! — прямо сказал Василий и поглядел на Разина.
— Всю Русь?! — повторил Степан. — Эко слово великое молвил, Василий!.. Куды занесёт! Ру-у-усь! — будто прислушиваясь к самому звуку, задумчиво повторил Разин.
— Бояр побивать на Руси, Степан, чтоб нигде не осталось им места, а жизнь по-казачьему ладить, как у Черкасов: те пахотны казаки — казаки, те торговые казаки — и они казаки, тот бочар, тот кузнец — и те казаки... Живут, сами себе обирают старшину, а время пришло воевать — за сабли берутся да в Запорожье!..
Но Разин почти не слушал Василия. Величие замысла поразило его. Он мыслил сложить воедино казачьи земли, собрать их под одного атамана, а этот покрытый бессчётными язвами (Ус был болен какой-то кожной болезнью. —
— Русь воевать! Ведь эко великое слово-то молвил! Другого такого-то слова на свете не сыщешь!.. — задумчиво глядя в угли костра, повторил Степан. — Мечтанье! — вдруг оборвал он, словно опомнившись».
Даже у лирика Каменского Ус — мужик, а не казак: «Не любил Степан расставаться с такими орлами, не понимал, как это можно; больно-нестерпимо чуял всю тоску разлуки и, расставшись, страдал до отчаяния, метался, выл, стонал: так сразу Ваську почуял. Места нигде не находил. Всё о Ваське думал — откуда этакие самоцветы берутся, и понимал: из коренной, черноземной толши, жирной и плодородной, из густых лесов, девственных и звереберложных, из полей и лугов широкоченных, из крестьянских изб, бедных и тёмных, из крепостной подворотни крепкой боярской, да из вольных донских казацких степей, да на дорогах беглых-сиротских, — вот откуда родились».
Ещё раз напомним, что Ус крестьянином никогда не был и крестьянские интересы вряд ли защищал, но, думается, расхождения у него с Разиным были: опять два медведя в одной берлоге... Как считает Злобин, единственной причиной того, что Ус согласился подчиняться Разину, была тяжёлая болезнь Уса. Может и так. Но Ус ли, сам ли Разин, ещё ли кто-то в тот период (никак не раньше) действительно стал заговаривать о «войне против бояр» — как об одном из вариантов действий. Отписка в Москву тамбовского воеводы Я. Хитрово, которому сказал подьячий Михайлов, которому сказал казак Костя Косой (Крестьянская война. Т. 1. Док. 110. 19 мая 1670 года): «...при нём, Костьке, у Стеньки Разина в Черкаском круг был, и ясоулы де докладывали в кругу, что под Озов ли иттить, и козаки в кругу все про то умолчали. А в другой де докладывали — на Русь ли им на бояр иттить, и он де “любо” молвили небольшие люди. А в третей де докладывали, что иттить на Волгу, и они де про Волгу завопили...» То есть гулять по Волге для большинства было предпочтительнее.
Другой документ, от сентября 1670 года (Крестьянская война. Т. 1. Док. 184), — «расспросные речи» украинского казака Н. Самбуленко в Малороссийском приказе: «В кругу де он, Стенька, всем вслух говорил. — Атаманы де молотцы, куды мы пойдём отсюды, по море ли по Волге или иному царю служить? И в кругу старшина сказали ему, Стеньке, и всем казакам, что они иному царю служить не хотят, а пойдём де мы все на Волгу против бояр и воевод. И Стенька де, взяв саблю наголо, говорил им всем, что он на великого государя руки поднять не хочет, лутче де ево тою саблею голову отсеките... И казаки, что были в кругу, говорили ему. — Мы де готовы за великаго государя умереть и головы свои положить, а что де бояря не велят нам ходить на море и на Волгу, и от того мы стали наги и голодны...»