Максим Черный – Инженер из будущего (страница 5)

— Чего не может? — старик подполз ближе, заглянул в лицо. — Эй, мил-человек, ты не пужайся. Ты кто вообще? Имени хоть своего помнишь?

— Максим, — ответил Максим автоматически. — Егоров Максим Сергеевич.

— Максим, значит, — старик удовлетворённо кивнул, словно получил важную информацию. — Хорошее имя, крещёное. А по батюшке Сергеич, стало быть. А откуда ты, Сергеич? И как на пороге моём оказался?

Откуда он? Из двадцать шестого года. Из две тысячи двадцать шестого. С завода «Красмаш», где собирают танки, которые этому старику даже не снятся. Из дома с тёплым полом и роботом на втором этаже.

— Из Красноярска, — сказал Максим. — Я из Красноярска.

— Из города, значит, — старик посмотрел на него с новым интересом. — А чего ж в таком разе в исподнем по морозу разгуливаешь? Замерзать пошёл? Али самогонки перебрал да заблудился?

Максим не знал, что ответить. Как объяснить этому человеку, который живёт в избе с печным отоплением и коптилкой вместо лампочки, про эксперименты с квантовыми накопителями, про разряд, пробивший пространство-время? Старик решит, что он сумасшедший, и выгонит на улицу. А на улице — февраль 1935 года. Минус тридцать, минимум. В одном белье он продержится минут пятнадцать.

— Я не помню, — сказал Максим. — Совсем ничего не помню. Как здесь оказался — не помню. Что до этого было — тоже. Всё в голове смешалось.

Он надеялся, что это прозвучит достаточно убедительно. Старик смотрел на него долгим, изучающим взглядом, потом вздохнул.

— Бывает. Контузия, видать. Или в голову ударило. Вон рука у тебя, гляди, какая — молния метку оставила, значит, сильно било. Ладно, Сергеич, живи пока. Разберёмся. Бог даст, память вернётся. А не вернётся — и так сгодишься. Работящий, поди? Руки-то вон какие, хоть и нежные, а видно, что при деле были. Мозоли есть.

Мозоли. Да, Максим работал руками всю жизнь. Собирал станки, паял платы, точил детали. Мозоли были — на пальцах, на ладонях, въевшиеся, незаживающие. Руки инженера, но руки рабочего.

— Работать могу, — сказал Максим. — Я много чего могу.

— Ну и ладненько, — старик поднялся, кряхтя и держась за поясницу. — Лежи пока, отдыхай. Я похлёбку сварганю, покормлю. А там видно будет. Весна скоро, работы в колхозе много, может, и пристроишься. Документы только тебе надо бы… ох, с документами беда. Без пачпорта ты никто. Беглый, подозрительный. Загребут в НКВД — и поминай как звали. Надо думать.

НКВД. Это слово Максим знал из учебников истории. Народный комиссариат внутренних дел. Тридцать седьмой год ещё не наступил, но репрессии уже шли полным ходом. Человек без документов в 1935 году — это приговор. Лагеря или расстрел.

— Дорофеич, — сказал Максим, — а вы можете меня не выдавать? Никому не говорить, что я здесь без документов?

Старик обернулся от печки, которую начал растапливать, и посмотрел на Максима с хитринкой.

— Я, Сергеич, всю жизнь тут прожил. Своих не сдавал. А ты теперь вроде как свой, раз Бог на порог привёл. Молчи уж. Язык без костей — болтать не буду. Ты отлежись, оклемайся, а там придумаем что. Может, в колхоз устроим, паспорт справим. Время сейчас тёмное, но люди везде люди.

Максим кивнул и откинулся на солому. Тело ломило, голова гудела, левая рука пульсировала болью. Но мозг уже работал, лихорадочно, судорожно, пытаясь осмыслить случившееся.

Он в прошлом. В 1935 году. В деревне Солонцы, которая в его времени была пригородом Красноярска с коттеджами и асфальтовыми дорогами. Здесь это, судя по всему, глухая деревня, где нет электричества, нет связи, нет ничего.

Как он сюда попал? Экспериментальный генератор. Разряд. Вспышка. А потом — пустота. И ожог на руке. Что это было? Перемещение во времени? Или просто галлюцинация, а он на самом деле умер и попал в ад, где ему показывают чужую жизнь?

Но боль была слишком реальной. Холод был слишком реальным. Запах прелой соломы, махорки, щей, которые старик начал варить на печке — всё это было не сном.

— Дорофеич, — позвал Максим. — А где другие дома? Вы сказали, деревня. Тут много людей?

— А кто ж их считал, — отозвался старик от печки. — Дворов сорок, поди. Колхоз у нас, «Красный пахарь» называется. Скотина, поля. Мужиков мало, больше бабы да дети. Мужиков война побила, да и в город многие подались, на стройки. У вас в Красноярске, говорят, заводы строят, работы много.

У вас в Красноярске. Максим усмехнулся про себя. Для этого старика он — тоже горожанин, приезжий. А для себя он — человек из будущего, который знает, что через шесть лет начнётся война, которая убьёт миллионы таких, как Дорофеич. Которая сожжёт эти деревни, перепашет поля снарядами, оставит воронки вместо домов.

— А заводы, говорите, строят? — спросил Максим, чтобы поддержать разговор. — Какие заводы?

— Да кто ж их разберёт, — старик помешал в чугунке длинной деревянной ложкой. — Красмаш, слышал небось? Завод военный, говорят, танки делать будут. Или пушки. Наш председатель ездил в город, рассказывал — строят там что-то огромное, рабочих тыщами набирают. Может, и тебе туда податься? У тебя руки золотые, глядишь, и пристроишься.

Красмаш. Завод, на котором Максим работал последние пять лет. В 1935 году его только начинали строить. Историю завода он знал: основан в 30-е годы, первые цеха запущены в 1936-м, а во время войны выдавал продукцию фронту. Теперь он сам оказался в том времени, когда завод ещё строился.

— Подумаю, — сказал Максим. — Сначала оклематься надо.

— Оклемаешься, — кивнул старик. — Ты молодой, здоровый. Вон рука у тебя жжёная, а не гниёт, не чернеет. Значит, жить будешь.

Он вытащил из печки чугунок, поставил на стол, налил в деревянную миску мутного варева, в котором плавали кусочки картошки и что-то, похожее на крупу. Протянул Максиму.

— Ешь. Больше нету ничего. Хлеб чёрствый, но я тебе дам.

Максим взял миску трясущимися руками. Горячая жидкость обожгла пальцы, но он не чувствовал боли. Он смотрел в миску и видел в ней не похлёбку, а всю свою прошлую жизнь, которая исчезла, растворилась, как сон.

Он вспомнил свой дом. Тёплый пол. Кофемашину. «Фёдора-2», стоящего на верстаке с недописанной программой. «Ниву» во дворе. Отца в Ачинске, которому он обещал приехать на выходные. Мать, которая умерла пять лет назад, но чья фотография стояла на полке в гостиной. Друзей, знакомых, соседей — всех, кого он больше никогда не увидит.

Их больше нет. Для них он исчез, пропал, может быть, погиб при взрыве. А для него они — ещё не родились. Их прадеды сейчас где-то живут, работают, любят, воюют. Целая цепочка жизней, которая приведёт к его родителям, к нему самому. И если он что-то изменит в этом времени, они могут просто исчезнуть.

Эта мысль ударила наотмашь. Максим замер с миской в руках, глядя в одну точку. А если он уже изменил? Самим фактом своего присутствия? Если его появление здесь — уже катастрофа для будущего?

— Ты ешь, ешь, — сказал старик, заметив его состояние. — Не думай ни о чём. Завтра новый день, там и думать будем. А сейчас ешь и спи. Сил набирайся.

Максим послушно зачерпнул ложкой похлёбку и отправил в рот. Вкуса он почти не чувствовал. Просто тёплая солёная жидкость, которая заполняла пустой желудок и согревала изнутри. Он ел медленно, методично, как выполнял любую работу — доводя до конца.

Доев, он вернул миску старику и снова лёг на солому. Старик укрыл его каким-то рваным тулупом, пахнущим овчиной и потом.

— Спи, Сергеич. Утро вечера мудренее.

Максим закрыл глаза. В темноте перед ним стояли лица: отца, мамы, коллег с завода. Потом они сменились лицами незнакомыми — людьми в старых фотографиях, крестьянами, рабочими, красноармейцами. Они смотрели на него с немым вопросом: ты кто? Ты зачем здесь?

Он не знал, что ответить.

Проваливаясь в сон, Максим вдруг отчётливо осознал одну вещь: назад дороги нет. Тот разряд, который перебросил его сюда, был случайностью. У него нет машины времени, нет способа вернуться. Он застрял в 1935 году навсегда. И теперь ему предстоит как-то выжить в этом чужом, страшном, голодном и холодном мире, где завтра могут арестовать, расстрелять, сослать, убить просто потому, что ты не такой, как все.

Но он выживет. Он инженер. Он умеет работать руками и головой. Он знает то, чего не знает никто в этом времени. И если судьба дала ему этот шанс — или это проклятие — он должен его использовать.

— Посмотрим, — прошептал Максим в темноту. — Посмотрим, кто кого.

За тонкой стенкой завывал февральский ветер. Где-то далеко, за десятки километров отсюда, строился Красмаш — завод, на котором он работал в будущем. Строился, чтобы через десять лет ковать оружие для победы.

Максим заснул, и ему снились странные сны. В них он шёл по бесконечному полю, усеянному танками. Танки стояли ржавые, мёртвые, и среди них бродил «Фёдор-2», жалобно скрипя сервоприводами и ища своего создателя.

Проснулся он от яркого света, бьющего в глаза. Сквозь мутный пузырь на окне пробивалось солнце — белое, холодное, зимнее. В избе было тепло, топилась печка, пахло хлебом и ещё чем-то съестным.

Максим сел. Тело слушалось лучше, голова почти не болела. Левая рука всё ещё горела, но уже не так сильно. Он посмотрел на неё — узор никуда не делся, но краснота вокруг него спала, линии стали бледнее, словно вживались в кожу.