Максим Бондарук – Главный Герой. Перезагрузись, живи в новой реальности! (страница 2)
В голове стучало, ровно, как тот гул серверной у Алексея, как капли воды в раковине у Анны:
Он попытался отогнать эту мысль. Включил радио погромче – там заиграла какая-то попса про то, что «всё будет хорошо». Выключил. Стало только хуже. Тишина в машине давила, как вода на глубине.
Он снова посмотрел в зеркало заднего вида. Теперь в нём отражались не только его глаза, но и бесконечная вереница машин позади. Такие же люди в таких же коробках. Такие же усталые, такие же потерянные.
Машина впереди тронулась. Илья автоматически нажал газ и поехал дальше. Внутри остался холодный ком, который не растворялся. Он знал: этот ком теперь будет с ним всегда. Или пока он что-то не сделает.
Но что?
Он не знал.
ТРОЕ. ТРИ ГОЛОСА В ОДНОЙ ТИШИНЕ.
Трое незнакомых друг с другом людей в разных концах города. Три разных адреса, три разные жизни, три разных отчаяния.
Алексей едет в пустом такси, смотрит на ночной город за окном и не видит его. Мысли крутятся вокруг одного и того же:
Анна лежит на диване, смотрит в потолок и считает трещины на штукатурке.
Илья стоит на светофоре, смотрит на красный свет и думает:
Они не знают друг друга. Но в эту ночь, в этот час, в эту минуту каждый из них задал себе один и тот же вопрос.
Вопрос, который не имеет ответа, пока ты его не задашь.
Вопрос, который меняет всё.
Тот самый, который приходит в три часа ночи, когда не спится. Тот самый, который утром забывается, потому что надо вставать, варить кофе, везти детей, ехать на работу.
Но сегодня он не забылся. Сегодня он остался.
И где-то там, в этом вопросе, уже теплился ответ. Тёплый, как лампа в пустой комнате. Тихий, как шёпот матери над кроваткой. Непонятный, но живой.
Если да – ты знаешь, о чём эта книга.
Если нет – может быть, сейчас самое время прислушаться.
Он есть.
Всегда был.
И ждёт, когда ты ответишь.
ГЛАВА 1. ПРИЗЫВ К ПРИКЛЮЧЕНИЮ, ИЛИ ПОЧЕМУ ТРЕЩИНА В РЕАЛЬНОСТИ – ЭТО ДАР
АЛЕКСЕЙ. УТРО. ОФИС
Утро началось как обычно: кофе из автомата – кислый, пережжённый, но горячий; лифт, заполненный такими же сонными людьми, которые старательно не смотрели друг на друга; и привычная тяжесть в груди перед планеркой. Тяжесть, которая за эти месяцы стала такой же частью тела, как рука или нога.
Алексей вошёл в переговорную, сел на своё место, приготовил ноутбук. Пальцы дрожали. Он сунул руки под стол, сжал в кулаки. Не помогло.
Николай Андреевич вошёл ровно в девять. Ровно – это значило, что секундная стрелка только коснулась двенадцати, а дверь уже открылась. В руках – папка с бумагами, на лице – выражение лёгкого презрения ко всему живому. Но сегодня было что-то ещё.
Алексей вдруг заметил: у начальника красные глаза. Не то чтобы опухшие, но воспалённые, с сеточкой лопнувших сосудов. И виски он потёр, прежде чем заговорить. Коротким, усталым жестом. Почти незаметным.
Мысль не успела оформиться.
– Итак, – начал Николай Андреевич, обводя взглядом сотрудников. – По проекту «Вектор» у нас есть результаты. Петров отлично справился, молодец.
Петров, сидевший напротив, довольно заулыбался и поправил галстук. Галстук был новый, ярко-синий, и Алексей поймал себя на дурацкой мысли:
– Алексеев, – начальник перевёл взгляд на него, и комната вдруг стала меньше. Воздуха не хватало. – У тебя отчёт по «Гамме» сырой. Я ждал аналитику, а получил… даже не знаю что. Ты можешь лучше, но пока не дотягиваешь.
Внутри у Алексея всё сжалось. Холодный пот выступил на лбу, хотя в переговорке было прохладно. Рубашка прилипла к спине. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но голос предательски дрогнул:
– Я… я переделаю.
– Переделай, – кивнул начальник и уже перешёл к следующему пункту, но на секунду задержал взгляд на Алексее. И в этом взгляде мелькнуло что-то странное. Не злость. Не презрение. Усталость. Такая же липкая, всепоглощающая усталость, которую Алексей чувствовал в себе.
Остаток планерки Алексей сидел как в тумане. Слышал только обрывки фраз, видел, как шевелятся губы коллег, но смысл ускользал. В голове крутилось одно:
После совещания он вышел в коридор и столкнулся с Петровым. Тот похлопал его по плечу:
– Не парься, бывает. Главное – не принимать близко к сердцу.
– Ага, спасибо, – выдавил Алексей.
Петров ушёл, а Алексей остался стоять, глядя на дверь лифта, которая всё никак не открывалась. В груди кипела злость. На себя. На начальника. На Петрова с его дурацким «не парься». А где-то глубже – холодный, липкий страх:
И вдруг – как проблеск. Вспомнился вчерашний вечер, паническая атака, вопрос «зачем я так живу?». А потом – та самая практика, «Стоп-кадр». Алексей закрыл глаза на минуту и спросил себя:
– Что я сейчас делаю? Стою в коридоре. Жду лифт.
– Что чувствую? Злость и страх. Сердце колотится, плечи напряжены, челюсть сжата.
– О чём думаю? «Я никчёмный, меня уволят».
Он открыл глаза и вдруг увидел ситуацию по-другому. Его мысль – «я никчёмный» – была просто мыслью. А факт? Факт был только в том, что начальник сказал: «Отчёт сырой». Всё остальное он додумал сам.
Маленькое, робкое облегчение шевельнулось в груди. Но злость никуда не делась. И это была уже не та злость, которую можно просто «заметить». Это была энергия. Горячая, почти физическая.
Впервые за долгое время в нём загорелся азарт. Правда, до конца он не верил, что получится, но хотя бы попробовать стоило.
АННА. ДЕНЬ. КВАРТИРА СВЕКРОВИ
Зинаида Петровна встречала гостей всегда одинаково: с порога начинала осмотр. Анна стояла в прихожей с Никитой на руках и чувствовала, как по спине пробегает холодок. Она знала этот взгляд – оценивающий, цепкий, никогда не довольный.
– Ну, проходите, – свекровь посторонилась. – А у вас обувь не грязная? Я только полы мыла.
– Мы вытерли, Зинаида Петровна, – тихо ответила Анна.
– Вытерли-вытерли… Ладно, проходите на кухню. Я пирог испекла.
На кухне Анна усадила Никиту на стульчик, достала из сумки детскую тарелку, ложку, сок. Зинаида Петровна наблюдала с лёгким прищуром.
– А почему ты своим кормишь? Я же пирог испекла. Свежий.
– Никита пока не ест пироги, ему рано.
– Раньше, раньше… Вон в наше время дети с года уже всё ели. И ничего, выросли.
Анна промолчала. Челюсти сжались сами собой, зубы стиснулись так, что заныли коренные зубы. Она заставила себя разжать челюсть, сделать вдох. Но воздух входил с трудом.