Максим Байтович – Руткит (страница 3)
— За любопытство. — Он сказал это абсолютно ровно, и только через секунду до меня дошло, что он шутит. Барон шутил редко, но метко, и его шутки всегда звучали как приговор.
Пост был обычный: бетонный блок, турникет, будка, двое охранников — и над обоими, как положено, пустота. Я осёкся. Меток не было. Совсем.
Ни над головой, ни на груди, ни в воздухе рядом. Ничего. В нашем мире человек без плавающей карточки выглядел бы голым, а эти двое стояли в чистой форме и были абсолютно спокойны.
— Здесь интерфейс не вешают, — сказала Кира, оглядываясь, как будто её могли услышать. — Мне так Дэн рассказывал. Говорят, здесь строки носят на себе.
Она была права. Я увидел это через десять шагов, когда подошёл ближе и посмотрел на руки охранника. Тонкие, как татуировка, серые буквы шли по запястью, по тыльной стороне ладони, забирались под рукав.
сверка двести четырнадцатая. расход штатный. претензий нет.
— Документы, — сказал охранник.
Бумажки у нас были: Нокс выбил четыре пропуска на сезонных рабочих, с печатью какого-то цеха, которой не существовало три года. Охранник взял бумажку, посмотрел на неё с уважением человека, который вообще-то читает бумаги, потом поднял глаза на Барона, на Киру, на Дэна. И наконец на меня.
— А ты чего без бумажки?
— У меня есть, — сказал я и протянул свою.
Он посмотрел на неё. Он смотрел на неё долго — секунды три, — и за эти три секунды я успел его прочитать. Строки на его запястье побежали быстрее, поползли выше, к локтю: сверка имени, сверка имени, сверка имени, не найдено. Не найдено. Не найдено.
И тогда охранник поднял голову и позвал через плечо, не оборачиваясь:
— Ива. Иди, у нас смешное.
Она вышла из будки не торопясь. Девчонка лет шестнадцати, коротко стриженная, в мужской роботе на два размера больше, с тёмными кругами под глазами и в перчатках — тонких, кожаных, натянутых до потрескавшихся ногтей. Перчатки в этом мире были одеждой не от холода.
Она посмотрела на мою бумажку. Она не взяла её. Она взяла мою руку.
— Ты чего в перчатках? — сказал я, и это было, пожалуй, самое умное, что я сказал за всю дорогу.
— Чтобы не видеть, — сказала Ива. — У нас в Фабрике смотреть на человека — это услуга. Ты мне за это что-то должен.
Она перевернула мою ладонь, провела по ней пальцем в перчатке, и строки на её пальцах вспыхнули серым, как у всех. Я стоял и чувствовал, как у меня внутри, там, где живёт чтение, кто-то другой делает отметку.
— Ага, — сказала Ива спокойно. — У тебя не записано.
— У меня не найден, — поправил я.
— У тебя не записано, — повторила она, и в её голосе впервые появилось что-то вроде интереса. — Это разные вещи. Не найден — это когда тебя искали и не нашли. А не записано — это когда тебя некому было вносить. Кто тебя так?
— Я сам, — сказал я.
Она посмотрела на меня ещё две секунды. Потом вернула бумажку охраннику, взяла её у него из рук, приложила к ней большим пальцем, и на чистой бумаге проступила печать — ровная, зелёная, как вся Фабрика.
— Сезонный, четвёртый разряд, допуск на территорию, — сказала она и вернула бумажку мне. — Три дня. Дальше — контракт или вон.
— А с ним что? — кивнул охранник на меня.
— С ним ничего, — сказала Ива. — Его некому вносить.
Мы прошли. За спиной я услышал, как она негромко сказала охраннику, так, чтобы я слышал:
— Занеси в журнал. Отдельно. Таких, как он, у нас держат на примете.
На территории Фабрики было тихо. Не пусто — тихо. Люди шли, работали, ругались, смеялись, но по коже у каждого бежали строчки, и они шли ровно, как часы, и от этого весь город выглядел как один большой хорошо смазанный механизм, в котором всё на своих местах.
— Знаешь, что самое паршивое? — сказал Дэн, оглядываясь. — Они не злые.
— Вот поэтому и паршивое, — сказала Кира.
Над центральным проспектом, вместо неба, поперёк башен была натянута одна большая строка, медленная, жирная, её видел, наверное, любой, кто умел читать, — и я прочитал:
узел второй — в согласовании. разжатие не требуется. расход: штатный.
Значит, там, у нас, мир умирал от нехватки энергии, а здесь — всё было в порядке. Здесь ещё держали. Здесь ещё кормили.
И на моём пропуске, там, где только что была ровная зелёная печать, проступила вторая строчка — не печатная, кривая, выведенная от руки: Ива. Вечером. Покажу, где у нас правда.
Я поднял глаза на крышу будки.
Я поднял глаза. На крыше будки, там, откуда нас было видно, стояла девчонка в перчатках и смотрела на меня. Не махала, не кричала, не делала страшных глаз. Просто смотрела, как смотрит человек, который сделал выбор и не знает, правильно ли сделал.
Глава 5. Контракт
Ночевали в цеху. Не в гостинице, не в бараке, а в настоящем цеху — старом, с кран-балкой под потолком, — где сейчас сушили рукавицы и держали четырёх сонных парней, которые нас даже не спрашивали, кто мы. Спрашивать у них было некому: за каждого отвечал контракт, а контракту было всё равно, кто рядом спит.
Ива пришла за полночь. Без перчаток — и я понял, что она пришла не как сверитель, а как человек: без перчаток она была младше на пять лет и страшней на десять.
— Говори, — сказал я. — Что ты увидела у меня на руке.
— Я увидела, что ты не в списке, — сказала она и села на корточки у печки. — У нас это называется не ошибка, а свободный. Тебя тут не будет ни в актах, ни в расходе, ни в отчёте. Никогда. Понимаешь, что ты потерял?
— Ничего, — сказал я. — Я и до этого ничего не имел.
— Ты потерял гарантию, — сказала она. — Если тебя не видит узел, то он тебя и не держит. Ни в жизни, ни в перезагрузке. Умрёшь здесь — не встанешь. Понял теперь?
Понял. Только не так, как она хотела.
— Почему ты это рассказываешь? — спросила Кира.
— Потому что вы идёте за ключом, — сказала Ива. — Я вижу, как вы идёте. У меня на это счёт, я вам продам два факта, а третий отдам бесплатно, потому что я дура.
— Два факта, — сказал Дэн. — Назови цену.
— Голод, — сказала Ива. — У нас в Фабрике можно купить уровень. Не опыт — уровень. Влез в печь, отдал то, что у тебя есть лишнего, вышел на единицу богаче. Денег не берут. Берут то, что стоит дороже денег. Вот вам цена: ты, нулевой, идёшь ко мне и говоришь, что ты видишь, когда читаешь чужой контракт. Мне семнадцать, я сверю триста контрактов в месяц и не видела ни разу, чтобы он был.
Я посмотрел на неё. Я мог сказать нет и никогда больше не встречаться. Я сказал:
— Договор.
— Тогда первый факт, — сказала Ива. — Твой ключ — не в сейфе. У нас всё ценное — не в сейфе. У нас самое ценное сжигают: сжечь нельзя украсть. Второй ключ у вас будет лежать в печном буфере, в том, что не догорело. Это внизу, под третьей башней, доступ по допуску сверителя. — Она пожала плечом. — Хорошо, что у вас есть сверитель.
Все посмотрели на Дэна.
Дэн сидел, поджав ноги, и в свете печки его профиль, который мир три года прятал за прочерком, был у него на коже — там, где у всех людей строчки.
— Не надо, — сказал Дэн. — Я сам не знал.
— Что ты не знал? — спросил Барон.
— Что у меня допуск. — Дэн посмотрел на свою руку, как на чужую. — Мне его поставили два года назад. Тогда, когда я исчез на три дня и сказал, что меня грабанули в Тумане. Меня не грабили. Меня взяли. Я работал на сверку, я считал чужие уровни, пока вы меня искали. Я до сих пор не знаю, за что. Я только знаю, что если вас сейчас поведёт в подвал не тот, у кого допуск, — печь вас просто не заметит и сожрёт.
Тишина была злая. Я видел, как у Киры дёрнулась рука, и я знал, что она не ударит, — но я был бы не против, если бы ударила: это было бы проще, чем то, что сказал я.
— Значит, ты наш пропуск, — сказал я.
— Значит, — сказал Дэн. — И это, ребят, ещё не самое страшное. Самое страшное, что они меня не отпустили. Я до сих пор у них в списках. Если сегодня ночью они решат закрыть дело, я уйду, не моргнув.
— Уйдёт, — сказала Кира.
— Может, и уйду, — согласился Дэн. — Поэтому не поворачивайтесь ко мне спиной и не считайте, что я свой. Я так честней.
Ива встала. Она уже у двери обернулась и отдала третий факт, как обещала.
— Про вашу сверку, — сказала она. — Она у вас началась. Мы слышим по сетке: узел первый закрыли на приёмку материалов, он не в согласовании. А делегат по трассе повернул обратно — у вас приёмка прошла быстро, материала он не взял. Теперь он едет сюда.
— Куда? — спросил я.