Максим Байтович – Руткит (страница 2)

— Узлов, — сказал Хром, — не один. Ядра у городов — это одно и то же устройство, вбитое в одну и ту же сеть. Их семь. Ваш был первый, и вы его сломали. Второй — Фабрика, за Трассой, на другом берегу. Там до сих пор держат. И там второй ключ.

— Откуда ты знаешь про ключи? — спросил я.

— Потому что я знаю, откуда они берутся, — сказал Хром. — Их семь, потому что их кто-то сделал. Семь прав доступа, которые нельзя выдать тому, кто в списке. Их делал не установщик. Их делал человек, который умел читать.

Он смотрел на меня не в упор, а чуть мимо — как смотрят на то, что не хочется трогать.

— Значит, идём за ключом, — сказал я. — Четверо.

— Четверо, — кивнул Нокс из угла. — Вы. Трое моих останутся на связи: у меня, в отличие от тебя, люди умеют говорить, не читая.

— Твои мне не нужны, — сказал я.

— Ты их и не берёшь в команду. — Нокс развёл руками. — Ты берёшь их в отряд. Разница в том, что за отряд отвечаю я. Если что — спросят с меня, а с тебя нечего взять: ты не значился три года и не значишься теперь. Вот и вся твоя свобода, Нуль: тебе можно всё, но тебе никто не верит.

Мне это не нравилось. Это было правильно, и мне это не нравилось. Так бывает чаще всего.

— Про цену, — сказал Хром. — Я не кончил.

Он положил ладонь на жесть, накрыл схему, как будто боялся, что она убежит.

— Ключ — это право. Право не берут, его выменивают. Система за каждое чужое право забирает то, что ты держишь. А держишь ты только одно — память. Мелочь, если подменяешь замок на двери. Много, если открываешь узел. Артём, ты уже платил. Ты просто ещё не понял, за что.

Я понял. Я вспомнил, что за последние три дня уже дважды пытался поймать одну и ту же деталь: как Лена в десять лет заставляла меня доедать кашу, а сама сидела на подоконнике и болтала ногами. Я знал, что каша, и что подоконник, и что десять лет, — а как именно болтались её ноги, я уже не видел. Совсем. Как будто стёрли кусок плёнки и залепили скотчем.

— Два ключа возьмём, — сказал я вслух, чтобы не думать об этом. — Больше за раз не потянем. Идём завтра.

— Двое, — сказал Хром. — Трасса не живая, но и мёртвая тоже нет. Иди, Нуль. Читай там всё. И знай: то, что ты потеряешь, потом не находится. Ни за какие права.

Уже у двери он добавил, не поднимая головы:

— Артём. На Фабрике окна нет. Там интерфейс другой. Ты там будешь видеть то, чего не видел нигде, и я тебя прошу об одном: не всё, что увидишь, рассказывай своим.

Глава 3. Трасса

Вышли до света. Нокс держал слово: четверо — мы, трое его остались на вышках с рациями, которые, в отличие от моей, работали.

До Трассы было три километра по ничему. Туман за три года изменился, и это мне не нравилось больше всего. Раньше он шумел: в нём жили твари, которые не подчинялись таблицам, и он гудел, как пустая бочка под дождём. Теперь он стоял. Ровный, белый, густой, почти ласковый, и в этой белизне не шевелилось ничего.

— Мне нравится, когда страшно, — сказал Дэн, идя рядом. — Страшно — это когда понятно, где выход. А тут, ребят, не страшно. Тут просто тихо, а это хуже.

Трасса была старая, четырёхполосная, с проваленным асфальтом и разметкой, которую кто-то когда-то любил. Через каждые двести метров на ней стояли знаки, и на каждом знаке, кроме нарисованного, висел ещё один, который видели только читатели.

полоса третья — закрыта. основание: отсутствие содержания.

— Не ходите по третьей, — сказал я.

— Ты как врач, — сказала Кира.

— Я как тот, кто не хочет вас искать.

Прошли ещё километр, и Туман кончился не кончился — он стал другим. Впереди, в белом, горел свет. Много света, жёлтого, тёплого, как кухня у соседей, куда ты не хочешь заходить. Свет шёл поперёк Трассы, и вместе с ним шёл гул.

Поезд.

Настоящий, старый, с электричкой вместо локомотива, с налипшей на стёкла изморозью, с окнами, в которых был свет. Он шёл по воздуху, не имея рельсов, и это было единственное, что в этом мире меня ещё могло удивить.

— Ложись, — сказал Барон, и мы легли.

Поезд прошёл над нами так близко, что я почувствовал на затылке тёплый выхлоп. И когда он поравнялся со мной, я — против своей воли, иначе я бы не был собой — поднял глаза и прочитал.

Вагоны были пустые. Совсем. Ни тварей, ни призраков, ни людей, никаких страшных штук, на которые богата фантазия местных баек. Пустые дерматиновые сиденья, поручни, мусор на полу.

Над каждым сиденьем висела карточка.

Имена, которых нет.

я не найден. я не найден. я не найден. я не найден.

Триста карточек, и ни на одной — уровня, класса, цифры. Только строка статуса, одинаковая, как строчка в моём паспорте три года назад, и от этого у меня внутри всё заледенело: это были не мёртвые. Это были не записанные. Люди, которых система не смогла оформить, — и вот они, едут, пустые, в вагоне, который не доезжает.

— Артём, — позвала Кира. Тихо, в самое ухо, губами по волосам. — Артём, он встаёт.

Поезд замедлялся.

Не останавливался — замедлялся, и от этого гул стал таким, будто кто-то тянул ногтем по стеклу. Потом остановился в полутора сотнях метров за нами, и свет в его окнах мигнул, и двери открылись. Все. Одновременно.

— Встать, — сказал я. — Спокойно. Не бежать. Идите за мной, и если кто из вас умеет не дышать — дышите, но не думайте.

— Это как? — спросил Дэн.

— Как обычно. Как ты думаешь про чужие карманы.

Мы встали и пошли. Поезд стоял, двери держал, и я знал, что он ждёт. Не нас, не меня. Он ждёт, пока кто-то из нас поднимется. Я чувствовал это не спиной, а вот этим, между глаз, где у меня живёт чтение.

И в этот момент над последней дверью, над тамбуром, вспыхнула ещё одна карточка. Не имя. Служебная, ровная, и я прочитал её на ходу, потому что иначе нельзя:

делегат узла второй следует по маршруту. приём материалов — в пути.

— Он здесь, — сказал я. — Не в городе. Здесь. В поезде.

И тогда из тамбура, из тёплого жёлтого света, вышел человек. Обычный, в сером, с папкой под мышкой, в очках, с лицом уставшего мужика, который работает не первый год и ненавидит переработки. Он посмотрел на нас не как на цель. Так смотрит тот, кто сверяет, все ли в сборе.

— Восемь, девять, десять, — сказал он вслух, не глядя на нас, и поднял глаза на меня. — Одиннадцать. Нулевой?

— Нет, — сказал я.

— Как интересно, — сказал он и достал из кармана ручку. — Поднимайтесь. У вас четверых я запишу как сопровождающих, это ни к чему не обязывает. А нулевого — как материал. У нас приём в пути.

Никто не двинулся. Я сделал шаг вперёд: вперёд — единственное направление, в котором нулю имеет смысл идти.

— Мы не материал, — сказал я.

— Материал — это то, что подлежит учёту, — сказал он терпеливо, как объясняют детям. — Вас четверых я не учту: вы не в согласовании, вы — происшествие. А ты, — он посмотрел на меня поверх очков, — ты у меня в акте с прошлого раза.

Папка у него в руке щёлкнула. Не открылась — щёлкнула, как замок.

Двери поезда закрылись. Медленно, по-хозяйски, и он вошёл последним, придержав одну рукой, и не обернулся. Поезд поехал, свет в окнах поплыл, поехал, поплыл — и через минуту от него остался только гул, а через две не осталось и гула.

— Что он записал? — спросила Кира.

Я не ответил. Я смотрел на своё окно — туда, где три года висело и никуда не делось: объект не найден.

Оно изменилось. Оно стало короче и хуже.

объект учтён.

Впервые за три года мир поставил на мне не прочерк, а галочку. И мне это совершенно не нравилось.

Глава 4. Плоские

Фабрику было видно за четыре километра, и первым делом я подумал, что у нас в Периметре никто так не светит.

Она стояла на другом берегу, в низине, и светилась не окнами, а чем-то ровным, зелёно-желтым, как подсветка под водой. Клубы, трубы, пять башен, и между башнями — натянутые, как верёвки для белья, линии. Линии были не металлические. Я увидел их сразу, как только мы вышли из Тумана: это были строки. Тысячи строк, тянущиеся от башни к башне, и в них бежало содержимое.

— Не пялься, — сказал Барон. — У них тут за это берут.

— За что берут?