Максим Байтович – Протокол предела (страница 3)

Зиг побелел. Впервые Кей увидела на его идеальном лице не маску, а лицо.

— Откуда ты...

— Я вижу ложь, Зиг. — Линь вздохнула. — А твоя ложь самому себе самая большая. Ты не хочешь чувствовать страх. Ты хочешь прощения. Но его нельзя купить даже за десять тысяч флэймов.

Она положила диск на маленький столик между ними.

— У нас три дня. Потом за нами придут «Охотники за флэймом». Если не решим, что делать с монетой, она решит за нас.

Кей посмотрела на диск. Тот светился. Серебряный. Теплый.

— А ты, Линь? — спросила Кей. — Что отдашь ты?

Линь улыбнулась своей кривой улыбкой.

— Я единственная, кому терять нечего. Заберите мою способность доверять. Я всё равно никогда не верила.

Она протянула руку, и Кей вдруг поняла, что в этой комнате — на этом грязном ковре, под этими дурацкими обоями в цветочек — собрались три человека, у которых не осталось ничего, кроме долгов.

Долгов перед мертвыми. Перед живыми. Перед теми, кто еще не родился, но уже должен корпорациям за право дышать.

— Я согласна, — сказала Кей.

— Я подумаю, — сказал Зиг.

— Я уже решила, — сказала Линь. — Вопрос не в том, сможем ли мы. Вопрос в том, захотим ли мы жить в мире, где надежда — это бесплатно. Потому что бесплатная надежда — это самая страшная вещь, которую я знаю.

За стеной, в коллекторе, снова заплакала вода. Или чья-то мать.

Кей допила тоску. Поставила банку на стол. И сказала то, что изменит всё:

— Покажите мне черный рынок. Я хочу знать цену моего страха.

Линь кивнула.

Зиг встал.

И стена с обоями в цветочек открылась в третий раз. Но теперь за ней была не комната. Там была бездна.

Бездна, в которой продавали человеческие слезы в розницу.

Глава 3. Чёрный рынок эмоций

1.

Бездна оказалась станцией метро.

Кей узнала её по плитке на стенах — квадратной, жёлтой, с трещинами. Такая же была на станции «Центральная» двадцать лет назад, до Великого Подъёма, когда город ещё не ушёл под землю. Теперь «Центральная» называлась «Мясной петлёй», а жёлтая плитка продавалась на сувениры по 0,5 флэйма за кусок.

— Это станция «Ветка», — сказала Линь, шагая вперёд. — Самая глубокая в городе. Сто двадцать метров. Сюда даже дроны не летают — слишком много железа в породе, сбивают навигацию.

Кей оглянулась. Платформа была полна людей. Но не обычных — тех, кого в новостях называли «эмо-отбросами». У каждого был вырезан кусок лица. У одного — рот. У другого — брови. У третьего — вся кожа от переносицы до подбородка, так что виднелись мышцы, когда он улыбался (он улыбался часто, и это было страшно).

— Они продали мимику, — прошептал Зиг, заметив её взгляд. — Дешёвая статья дохода. Улыбка стоит 2 флэйма. Плач — 5. Оргазм — 15, если ты женщина. Мужчины получают меньше. Сексизм даже в эмоциях.

— Зачем им... зачем продавать лицо?

— Затем, что есть люди, которым нечем улыбаться. — Зиг кивнул на дальний конец платформы. — Смотри.

Там, под облупившейся вывеской «Выход в город», стояла очередь из богатых. Кей узнала их по чистым пальто и по тому, как они держали головы — высоко, с достоинством, как будто воздух на станции не вонял мочой. У каждого в руке был номерок. У каждого на виске горел золотой чип последней модели.

— Аукцион, — объяснила Линь. — Богачи покупают живые эмоции. Не записи. Не ампулы. Живые. Прямо с лица продавца. Садишься, подключаешься, и чужой испуг становится твоим. Чужой оргазм — твоим. Чужое горе — твоим. На десять минут. Потом отключаешься и идёшь пить настоящий кофе. Там, наверху.

Кей передёрнуло.

— И сколько стоит... минута чужого горя?

— Зависит от горя. — Линь пожала плечами. — Смерть ребёнка — 500 флэймов минута. Измена — 40. Увольнение — 5. Сейчас дефицит на стыд за богатство. Говорят, один миллиардер заплатил 10 000, чтобы почувствовать, как это — быть бедным. Вышел из кабинки и заплакал. Сказал, что это лучший опыт в жизни. А потом купил остров.

Зиг хмыкнул. Это был первый звук, похожий на эмоцию, который Кей от него услышала.

— Не смейся, — сказала Линь. — Ты сам был таким.

— Был, — кивнул Зиг. — И теперь ненавижу.

— Тише. — Кей остановилась. — Кто это?

Прямо посередине платформы стоял человек. Высокий. Лысый. В чёрном плаще, который переливался как машинное масло. Но не это привлекло внимание Кей. Её чип завыл так, как не выл никогда. Даже в коллекторе, когда стены говорили голосом мёртвых.

Она увидела его эмоции.

Их не было.

Совсем.

Под чёрным плащом пульсировала пустота. Не ноль флэймов, как у Зига. А отрицательная бесконечность. Как будто этот человек не просто не чувствовал — он высасывал чувства из воздуха. Из людей вокруг. Из плитки под ногами.

— Охотник за флэймом, — выдохнула Линь. — Первого ранга. Чёрная метка.

— Он нас видит? — шёпотом спросила Кей.

— Он тебя чувствует, — поправил Зиг. — Охотники не смотрят. Они сканируют. Твой чип — маяк. Выключи его.

— Не могу. Он к нейросети припаян.

— Тогда бежим.

Человек в чёрном повернул голову. Медленно. Плавно. Как камера наблюдения.

И посмотрел прямо на Кей.

Глаза у него были белыми. Как у Лини. Но если у Лини они светились изнутри мягким, живым светом, то у него — белизна была мёртвой. Как у рыбы на рынке.

— Обнаружена нелегальная эмоция, — сказал Охотник. Голос у него был механическим. — Тип: надежда. Мощность: критическая. Владелец: не идентифицирован.

— Линь, — Зиг потянул подругу за рукав. — Выход где?

— Только один. — Линь показала на эскалатор, ведущий наверх. — Но там тоже Охотники. Они перекрыли станцию. Мы в мышеловке.

Кей сжала диск в кармане куртки. «Пустая монета» пульсировала. Требовала выхода.

— У меня есть план, — сказала Кей.

— Какой? — спросили Зиг и Линь одновременно.

— Очень тупой.

Она шагнула вперёд. Прямо к Охотнику.

— Эй, лысый! — крикнула Кей. — Ты ищешь надежду? Так вот она.

Она достала диск. Подняла над головой. «Пустая монета» вспыхнула серебряным светом, и вся станция ахнула.

Люди замерли. Даже те, кто продавал свою мимику. Даже те, кто стоял в очереди к аукциону. Даже воздух перестал двигаться.

— Стоять, — сказал Охотник. — Положить диск на пол. Руки за голову.

— А иди ты, — ответила Кей.