Максим Байтович – Испытатель (страница 2)

Маркус замер. Он готовился к вопросам о человечестве, о Земле, о галактике. А получил вопрос о себе. О том, что будет, когда всё кончится. Когда все, кого он любит, уйдут. Когда не останется миссий, маяков, Испытателей. Когда он останется один.

Ответ пришёл не сразу. Но когда пришёл — Маркус понял: это правда. Единственная правда, которая у него есть.

— Я буду жить, — сказал он. — Потому что я обещал. Потому что те, кого я любил, хотели, чтобы я жил. Потому что пока я жив — живы они. В моей памяти. В моих поступках. В моём выборе. Я буду жить. Даже когда не для кого. Даже когда не для чего. Просто потому, что жизнь — это единственное, что у меня есть. И я не отдам её.

Тишина. Долгая. Бесконечная. А потом голос произнёс — с оттенком чего-то, что можно было бы назвать удовлетворением:

«Ты ответил. Испытание завершено».

— Мы прошли?

«Вы прошли. Не потому, что ответ был правильным. А потому, что он был честным. Честность — это то, что мы ищем. Честность перед собой. Перед другими. Перед вселенной. Вы — первый вид за миллиард лет, который ответил честно. Мы запомним вас».

— Что теперь?

«Теперь — живите. Мы уйдём. Маяки будут спать. Первые не вернутся. У вас есть время. Сколько — зависит от вас».

Свет начал меркнуть. Корабль Испытателя растворялся, как утренний туман. Маркус почувствовал, как пол под ногами исчезает, и оказался в своём челноке. За иллюминатором «Эгида» сияла огнями. А корабля Испытателя больше не было.

— Мы прошли, — прошептал Маркус. — Мы прошли.

Глава 2. Вопрос

Эстер стояла на смотровой палубе «Эгиды» и смотрела, как корабль Испытателя растворяется в пустоте. Она видела, как челнок Маркуса отделился от него за мгновение до исчезновения. Видела, как он медленно, словно нехотя, направился обратно к станции. И только когда диспетчерская служба подтвердила, что на борту один пассажир, и он жив, Эстер позволила себе выдохнуть.

Она не плакала. Она разучилась плакать давно — ещё на «Стреле», когда смотрела, как Хольт расстреливает гражданский транспорт. С тех пор слёзы были для неё непозволительной роскошью. Но сейчас, глядя на приближающийся челнок, она чувствовала, как что-то внутри отпускает. Какой-то узел, затянутый много лет назад, наконец ослаб.

— Он справился, — сказал Дариус, подходя к ней. Его голос звучал удивлённо. — Я читал дневники Александра. Он писал, что Испытатель — это последний рубеж. Что никто из тех, кого он изучал, не прошёл его. А Маркус прошёл.

— Маркус всегда проходит, — ответила Эстер. — Он упрямый.

— Дело не в упрямстве. Дело в чём-то другом. В том, что он сказал Испытателю. В том, какой вопрос ему задали. Я хочу знать.

— Узнаем. Он скоро будет здесь.

Челнок пристыковался к «Эгиде» через пятнадцать минут. Маркус вышел из шлюза один — уставший, с красными глазами, но с прямой спиной. Он обвёл взглядом встречающих: Эстер, Дариуса, Касселя, офицеров Совета, журналистов, которые каким-то образом просочились даже на военную станцию. И сказал только одно:

— Мы прошли.

Тишина взорвалась аплодисментами. Криками. Плачем. Кто-то обнимал соседа. Кто-то падал на колени. Кто-то просто стоял и не мог поверить. Эстер протолкалась сквозь толпу и схватила Маркуса за руку:

— Что он спросил?

— Позже, — ответил Маркус. — Не здесь. Не сейчас.

Она кивнула. Они прошли сквозь толпу, не отвечая на вопросы, не позируя для камер. Сейчас было не до этого. Сейчас нужно было просто побыть вдвоём. Вернее, втроём — Дариус присоединился к ним через минуту.

Они нашли пустую каюту в дальнем крыле станции. Закрыли дверь. Сели. И Маркус рассказал. О белой пустоте. Об образах прошлого. О голосе, который звучал как сама вселенная. И о вопросе.

— «Что ты будешь делать, когда не останется никого, ради кого жить?» — повторила Эстер. — Это всё? Один вопрос?

— Один. — Маркус потёр виски. — И я ответил. Сказал, что буду жить. Потому что обещал. Потому что те, кого я любил, хотели, чтобы я жил. Потому что жизнь — это всё, что у нас есть.

— Это правда? — спросил Дариус. — Ты действительно так думаешь?

— Теперь — да. Раньше я не думал. Раньше я просто существовал. Пил. Ждал конца. Но после «Цереры», после Призрака, после Лиры... я понял: жизнь — это не просто существование. Это обещание. Тем, кого мы потеряли. Что мы продолжим. Что мы не сдадимся. Что мы будем помнить.

Эстер взяла его за руку:

— Это хороший ответ. Лучший.

— Я надеюсь. — Маркус слабо улыбнулся. — Потому что другого у меня не было.

В дверь постучали. Вошёл Кассель. Он выглядел взволнованным — что было редкостью для этого человека.

— Извините, что прерываю, — сказал он. — Но у нас проблема.

— Что случилось? — Маркус встал.

— Мерритт. Он исчез. Вместе с «Прометеем». Мы думали, что он затаился на время Испытания. Но наши агенты сообщают: он вывел все свои активы из-под юрисдикции Совета. Все корабли. Все станции. Всех людей. Он что-то задумал.

— Что именно?

— Не знаю. Но за час до прибытия Испытателя наши сенсоры зафиксировали сигнал. Очень слабый. Из системы, где находится маяк номер один. Кто-то активировал его.

В каюте повисла тишина. Маяк номер один. Первый из построенных. Тот самый, который, по данным Лиры, содержал не просто технологию — а нечто большее.

— Он не мог активировать маяк без ключа, — сказал Дариус. — Ключ у Стража. У Лиры. На маяке номер ноль.

— Значит, у него есть другой способ, — ответил Кассель. — Или он нашёл другой ключ.

Маркус посмотрел на Эстер. На Дариуса. На Касселя. Он только что прошёл Испытание. Только что спас человечество. Но, похоже, это было ещё не всё.

— Готовьте «Цереру-2», — сказал он. — Мы вылетаем немедленно.

Виктор Хольт сидел в камере уже восемь месяцев. За это время он похудел на десять килограммов, отрастил бороду и приобрёл привычку разговаривать сам с собой. Камера была стандартной: бетонные стены, металлическая койка, терминал без доступа к сети. Никаких послаблений. Никаких свиданий. Только допросы. Бесконечные, изматывающие допросы, на которых он повторял одно и то же: «Я ничего не знаю. Я выполнял приказы. Спрашивайте у Мерритта».

Сегодня допрос был особенным. Потому что в камеру вошла Эстер Чен.

Хольт поднял голову. Увидел её. И усмехнулся — той самой усмешкой, которую она помнила ещё со «Стрелы». Хищной. Оценивающей. Бесящей.

— Пришла позлорадствовать? — спросил он.

— Нет. — Эстер села на стул напротив. — Пришла поговорить.

— О чём? О старых добрых временах? О том, как мы грабили транспортники? Как ты смотрела, как я убиваю колонистов?

— О Мерритте. Что он задумал?

Хольт засмеялся:

— А, так вот в чём дело. Тебе что-то нужно от меня. Я должен был догадаться.

— Мерритт активировал маяк номер один. Мы не знаем, как. Не знаем, зачем. Но ты знаешь. Ты был его правой рукой. Ты должен знать.

— Допустим, знаю. Что я получу взамен?

Эстер посмотрела на него долгим взглядом:

— Я не буду тебе угрожать. Не буду обещать свободу — это не в моей власти. Но я могу пообещать тебе кое-что другое. Правду.

— Правду? — Хольт склонил голову. — Какую правду?

— Ты думаешь, что Мерритт использовал тебя. Что ты был инструментом. Что он выбросил тебя, когда ты стал не нужен. Это правда. Но не вся. — Она подалась вперёд. — Ты хочешь знать, почему он выбрал именно тебя? Почему не кого-то другого?

— Почему?

— Потому что ты был удобен. Не самый умный. Не самый сильный. Самый удобный. Ты был готов убивать. Готов был предавать. Готов был идти за ним, не задавая вопросов. Ты был идеальным инструментом. А инструменты не ценят. Их используют и выбрасывают.

Хольт сжал кулаки. Пальцы побелели. Но он ничего не сказал.

— Мерритт тебя не боялся, — продолжала Эстер. — Он тебя презирал. Ты был для него просто пиратом. Грязным, тупым, предсказуемым. И когда он тебя выбросил, он даже не подумал, что ты можешь быть опасен. Потому что он считал тебя ничтожеством.

— Хватит, — процедил Хольт.

— Нет, не хватит. — Эстер встала. — Ты хочешь отомстить ему. Я знаю. Ты хочешь, чтобы он заплатил за то, что предал тебя. У тебя есть шанс. Расскажи мне, что он задумал. И я сделаю так, что он ответит за всё. Перед судом. Перед Советом. Перед всей галактикой.

— Ты не сможешь остановить его.