Максим Антонов – За пределами очевидного (страница 4)

Петров медленно отложил ручку и мягко улыбнулся – той самой снисходительной улыбкой, которой взрослые одаривают напуганных детей.

– Он вздохнул, сочувственно покачав головой. – Бедный старик. Элиас, этот пациент очень болен, и, к сожалению, медицина здесь бессильна. У него тяжелая форма бреда дежавю, смешанная с патологической наблюдательностью. Он внушает доверие, не так ли? Врач подался вперед, сложив руки в замок.

– Он говорит это многим. У него удивительная интуиция – Он «угадывает» факты о людях, которые ему знакомы по газетам или интернету. Вы – восходящая звезда архитектуры, Элиас. О вас писали. О том случае на вашем первом объекте три года назад, помните? Когда во время монтажа рухнула балка, и вы едва успели отскочить? Об этом трубили всё профильные издания. Я замер. В голове вспыхнуло воспоминание: строительная площадка, скрежет металла, пыль и крики рабочих. Балка действительно падала. Я стоял на лесах, и если бы не случайный рывок в сторону, я бы улетел вниз вместе с ней. Это было реально. Это было в этой жизни.

– Он просто сложил два и два, – продолжал Петров. – Взял реальный факт из вашего прошлого – падение – и завернул его в свою безумную обертку про «будущее». Для него всё мы – герои его личного романа. Не берите в голову. Его «точность» – это лишь фокус больного разума.

Я почувствовал, как напряжение в плечах исчезает. Ну конечно. Балка. Газеты. Рациональное объяснение Петрова вмиг разрушило таинственный ореол Старика. Я снова почувствовал почву под ногами. Старик – просто больной человек, а я – обычный архитектор, который слишком много работает.

– Да. это логично, – выдохнул я. – Спасибо, доктор. Кажется, я просто слишком впечатлителен.

– Это нормально для творческого человека, – Петров открыл бланк калибровки. – Теперь о деле. Как лекарство? Есть ли побочные эффекты? Видения, посторонние шумы, чувство «двоения» реальности?

– Нет, – уверенно ответил я. – Всё исчезло. Я сплю спокойно, работаю продуктивно. Чувствую себя. наконец-то здоровым.

Петров кивнул, что-то быстро записывая в бланк. Его перо порхало по бумаге. – Прекрасно. Но на всякий случай проведем один короткий тест. Финальная проверка когнитивного отклика. Он включил на столе небольшой проектор. На стене начали мелькать изображения: чертежи, пейзажи, лица людей. – Просто смотрите на центр экрана. Расслабьтесь. Не пытайтесь анализировать. Я смотрел на сменяющиеся картинки. Сначала это были просто геометрические фигуры, но внезапно среди них мелькнул кадр: синий свет, уходящий в бесконечность. Внутри меня что-то болезненно дернулось. Перед глазами на миг всплыла Клара, тянущая руки, и холодный взгляд человека над обрывом. Зрачки мои непроизвольно расширились, а пульс, фиксируемый датчиком на пальце, подскочил на долю секунды. Я тут же подавил это чувство. Это просто тест. Это просто картинки. Петров внимательно смотрел на монитор, где кривая моих реакций на долю секунды выдала резкий, ломаный пик. Он увидел всё: и расширение зрачков, и всплеск адреналина при виде синего света. Он понял, что лекарство не вылечило, а лишь создало тонкую корку льда над бездной, которая всё еще бурлила внутри. Однако доктор даже не повел бровью. Он что-то быстро пометил в бланке, закрыл папку и мягко улыбнулся.

– Идеально, Элиас. Ваши показатели в полной норме, – голос Петрова был воплощением спокойствия. – Вы здоровы. Можете возвращаться к своей обычной жизни. Единственное – я сейчас работаю над доработкой состава ваших витаминов. Версия два точка ноль будет еще эффективнее для закрепления результата. Как только мы закончим тесты, я пришлю их вам курьером. Придя домой, я чувствовал себя так, словно с моих плеч сняли многотонную плиту. Я рассказал всё Кларе: и вердикт доктора, и странную историю про старика из девяносто девятой двери, и логичное объяснение Петрова про газеты и упавшую балку.

– Господи, Элиас, какое облегчение! – Клара бросилась мне на шею. – Я так за тебя боялась. А этот старик. Удивительные же бывают болезни, правда? И пугающие одновременно. Представь, каково это – жить в мире, где ты всех знаешь, но всё это лишь выдумка твоего мозга. Мы решили отметить моё «выздоровление» в нашем любимом ресторанчике. Вечер был волшебным: мы смеялись, пили вино и строили планы на лето, окончательно вычеркнув тени прошлого из нашей жизни. Когда мы вернулись домой, у двери нас ждала небольшая посылка. Внутри была баночка с маркировкой «V два точка ноль» и короткая записка от Петрова: «Курс рассчитан ровно на неделю. Принимать строго по графику. После завершения возможен долгий, глубокий сон и потребность в отдыхе – это процесс финальной адаптации нервной системы. После этого вам станет окончательно лучше».

Дни полетели незаметно. Я послушно принимал таблетки, и мир действительно стал казаться проще, ярче, понятнее. На шестой день, возвращаясь с работы, я встретил Клару у метро. По нашей старой традиции мы зашли за кофе и отправились на прогулку через парк.

– Знаешь, я давно не чувствовала себя так спокойно, – Клара взяла меня под руку, подставляя лицо прохладному вечернему воздуху. – Кажется, мы наконец-то победили всех твоих призраков.

Я хотел ответить, но слова застряли в горле.

Взгляд упал на асфальт. Там, прямо у моих ног, лежал тот самый ржавый болт, который дал мне старик. В груди резко сжало. Во рту появился металлический привкус. Я закашлялся, и на серый асфальт, рядом с болтом, брызнула ярко-алая кровь.

– Элиас! Боже, Элиас! – вскрикнула Клара, бледнея.

Она потянулась ко мне руками, пытаясь удержать, но я смотрел не на неё. Прямо за её спиной, среди парковых деревьев, стоял мужчина в белом халате. Тот самый. С тем самым шрамом. Он стоял и смотрел, как я опускаюсь на колени. Похороны прошли под мелким дождём. Немного людей. Клара стояла неподвижно, скрытая черной вуалью.

Когда церемония закончилась и кладбище опустело, к свежему холмику земли подошел человек. Это был старик из девяносто девятой двери. Он выглядел еще более старым, чем прежде, но в его глазах всё так же горело знание веков. Он медленно опустился на колено, положил сухую ладонь на край гроба и тяжело вздохнул.

– Это случилось снова, – тихо сказал он. – В следующий раз будь быстрее.

Старик поднялся, поправил воротник своего старого свитера и зашагал прочь, растворяясь в тумане, прежде чем кто-либо мог его заметить.

Глава третья: Тень Зодчего

И снова в первый раз. Пробуждение было знакомым: та же ослепляющая вспышка, первый вдох обжег горло, и ощущение, будто меня насильно втиснули в слишком тесную оболочку. Мир вокруг пах не озоном будущего и не хлоркой больницы, а воском свечей, старой древесиной и свежеиспеченным хлебом. Я родился в семье, известной при дворе, хоть мы и не принадлежали к титулованной знати. Мой отец был великим зодчим. Матушка, тихая и властная женщина, держала на своих плечах весь наш обширный быт. Обучение давалось мне слишком легко. Пока сверстники корпели над азами геометрии, я уже видел готовые конструкции в пустоте. Я стал мостником, и вскоре мои работы начали затмевать отцовские. Мне не нужно было учиться расчету нагрузок – я знал это где-то в подкорке, на уровне инстинктов, которые не имели отношения к этой жизни.

Мои строения отличались от всего, что возводили в этот период расцвета дворянской культуры. В них была странная легкость, дерзость линий, которая казалась современникам почти магической. Меня называли новатором, гением, опередившим время. Богатейшие общины и знатные семьи наперебой пытались переманить меня к себе, желая, чтобы именно я увековечил их величие в камне. В один из дней – дождливых, серых и томительно неприятных, напоминавших мне о чем-то безвозвратно утерянном – в мою мастерскую нанесли визит. Представитель одной из самых влиятельных семей города предложил мне контракт, от которого любой другой зодчий лишился бы чувств от восторга.

Я отказался. Внутри меня жило странное сопротивление, неосознанное желание скрыться от чужого внимания.

– Не спешите с ответом, Элиас, – мягко произнес гость, поправляя накрахмаленное жабо. В его глазах мелькнуло что-то подозрительно знакомое, какая-то аналитическая холодность. – Подумайте. А чтобы раздумья были приятнее, посетите бал в честь дня рождения нашей дочери.

Он положил на мой дубовый стол приглашение с золотым тиснением. – Уверен, когда вы увидите именинницу, вдохновение само направит ваше перо. Её зовут Клара. Сомнения грызли Элиаса, словно древесные жучки старую балку. Он никогда не любил светский шум, фальшивые улыбки под напудренными париками и пустые разговоры о ценах на зерно. Но в этот раз внутри него поселилось странное, зудящее чувство – почти физическая потребность быть там. Как будто невидимый чертеж судьбы требовал его присутствия в определенной точке пространства и времени. Он решил, что если и идти, то во всеоружии. Элиас отправился к лучшему портному города. Его собственный гардероб состоял из пары поношенных сюртуков и вещей, которые он донашивал годами – не от бедности, а от безразличия к внешнему лоску. Ему было удобно в старом, знакомом платье. Но для этого вечера он задумал нечто иное. Мерки были сняты, ткань выбрана – глубокий полуночно-синий бархат, который при определенном свете отливал металлическим, почти электрическим блеском. Элиас сам набросал эскиз: крой был непривычным для этой эпохи, линии – слишком четкими, воротник – чуть выше и строже, чем диктовала мода. Крой был непривычным для этой эпохи. Когда пришел день забирать заказ, в мастерской царила странная тишина. Элиас нашел лишь записку на столе: «Ваш костюм готов, прошу прощения за отсутствие, мой помощник к вашим услугам в комнате напротив». Элиас толкнул тяжелую дверь. В комнате, залитой мягким светом уходящего солнца, его ждал старик. Сердце Элиаса на мгновение пропустило удар – эти добрые, всезнающие глаза, эти натруженные руки… Где-то на самой грани сознания вспыхнул образ ржавого болта, но тут же угас. Старик молча улыбнулся, как старому знакомому. Он бережно, почти торжественно помог Элиасу облачиться в наряд. Ткань легла идеально, словно вторая кожа. Старик поправил воротник, задержав пальцы на плече зодчего чуть дольше необходимого.