Максим Акимов – Женщины Гоголя и его искушения (страница 93)
Нетрудно вообразить и выражение лица незадачливого автора. Глядя на него, можно и музыкальное сопровождение подобрать. Помнится, была в советское время кое-какая блатная песенка, не слишком достойного содержания и глубокого смысла, но именно она, как нельзя лучше, сюда подойдёт. Композиция сия содержала рассказ о незадачливом милиционере, что таил лютую ненависть к начальнику-лейтенанту. И такие слова были в этой песне:
Не подумайте, однако, что я взялся вас позабавить и после серьёзного разговора о гоголевской биографии теперь в этом послесловии решил немного покуражиться. Нет, всё, о чём говорил на предыдущей странице, я заявлял вполне серьёзно, просто иные «диагносты» Гоголя выглядят уж очень смешно.
Дело в том, что я, как уже говорил выше, социолог по образованию и когда-то, на заре туманной юности, с увлечением занимался проблемой девиантного поведения. А когда начал писать и особенно когда увлёкся гоголевской биографией, то, быть может, не до конца признаваясь и себе самому, всё же намеревался отыскать в Гоголе признаки девианта. Но каждый раз, когда знакомился с доводами людей, одни из которых с позиций психиатрии, а другие с неких морально-нравственных позиций приписывали Гоголю патологии, я не мог не замечать грубые ошибки, допущенные теми, кто брался за опыт диагностики.
Каждый из этих людей попадал в ловушку, которую, казалось бы, трудно не заметить. Тем не менее каждый, идя по намеченному пути (не важно, совершал он свою диагностику с позиций, близких медицинским, или с обычно этических), делал аналитический вывод о характеристиках гоголевской «аномалии», пытаясь наложить на жизнь Гоголя и на гоголевские установки шаблон одного из отклонений. Проще говоря, исследователь брал какой-нибудь случай, известный ему, и подгонял под него гоголевскую ситуацию. Однако не в этом состояла главная опасность! Самое досадное было в том, что каждый, упорно желавший подвести свою диагностику к какому-нибудь результату, вынужден был (да, именно вынужден) домысливать картину внутреннего мира Гоголя. А это глупое занятие, на этом пункте все и погорели. И когда я отслеживал ход рассуждений каждого из исследователей, который они выдавали за анамнез, то отчётливо видел слабое звено в цепи, после которого их «расследование» спешило безнадёжно рассыпаться.
Гоголя невозможно взять и притянуть к какому-то типичному случаю, поскольку психотип его априорно уникален, то есть является случаем единичным. Даже если брать редкие, очень редкие примеры из психиатрической практики или из околонаучной фантастики, он всё равно в них не впишется. Гоголь и сложнее, и проще иных примеров.
Как вы, наверное, успели заметить, прочитав мою книгу, сугубо девиантных признаков в поведении писателя мне в конце концов найти не удалось. Гоголь был подвержен депрессиям, но он был адекватен той реальности, в которой существовал. Он почти всю жизнь сохранял ясный разум (за исключением нескольких недель в январе и феврале 1852 г., когда подпал под разрушительное влияние Константиновского).
Социология оценивает личность по её проявлениям, по тем установкам, которые проявляются в поступках, в деятельности человека. Социологи не лезут внутрь нейронов, поскольку осведомлены, что и психиатрия не сумела там многого добиться, зато нас учат дотошному вниманию ко всему тому, в чём заключена суть человека как общественной единицы.
Понятное дело, что, употребляя здесь местоимение «мы», я имею в виду серьёзных, добросовестных людей, занимающихся данной профессией, и мне бесконечно неприятно и жаль, что нынче со словом «социология» нередко ассоциируются делишки тех нечистоплотных господ, которые обретаются в околополитической сфере, занимаясь лизоблюдством, то есть обслуживанием интересов тех или иных персон, жаждущих пролезть во властные структуры. Собственно говоря, опросы общественного мнения – это не совсем социология, во всяком случае – это прикладная часть, в такой же степени связанная с серьёзными социологическими изысканиями, как лепка куличей из песка на детской площадке может являться подобием строительной индустрии. И хотя деяния социологов-фальсификаторов не так безобидны, как копошение детей в песочнице, но что поделаешь, нынче почти в каждой профессии есть немало «паршивых овец», даже среди медиков, где затесались и «чёрные трансплантологи» и прочие гады.
Так вот, возвращаясь к теме, скажу, что, не претендуя на чужие сферы профессиональной ответственности, я использовал для изучения казусов и нюансов гоголевской биографии именно социологические методы и должен заметить, что Гоголь оказался бесконечно интересен как субъект, проявивший себя в отношениях с тем кругом, в котором он вращался. Я отследил и подверг анализу именно эти отношения, но в них-то и проявляется душа человека, а пожалуй, и всё то, что ни есть в нейронах, в мозгу, в сознании.
Кстати, в среде аристократии Гоголь оказался едва ли не самым адекватным человеком. Там такие встречались оригиналы, что Господи помилуй!
И если говорить совсем серьёзно, то детальные характеристики гоголевского сознания заключены в следующем: Гоголь был человеком с подвижной психикой, страдал нервными расстройствами, но синусоида его поведенческих отклонений не выходила за рамки нормы. Он был в целом нормален, несмотря на то что его сознание вынуждено было нести груз гениальности, то есть справляться с уникальными творческими задачами (последняя из которых была в принципе невыполнима).
Гоголь осознавал и даже пытался бороться со многими недостатками своей натуры, неизбежно сопутствующими гению, бывали случаи, когда у него это получалось, хотя, разумеется, не всегда. Гоголь нередко представал странным, но странности эти легко объяснимы, во всяком случае, тому человеку, который в самом деле хочет понять суть дела и не боится увидать, как с Гоголя отвалятся навешанные на него ярлыки. Нет-нет, я понимаю, ярлыки – это весело, они же ведь яркие, прилипчивые, красиво мельтешат.
Все возможные аспекты отношений писателя с женщинами, как и нюансы, касающиеся его сексуальности и любовных предпочтений, я уже подробнейшим образом проанализировал, представив вашему вниманию, здесь же необходимо сказать в довершение лишь одно, вернее, ответить на один последний вопрос, который и с точки зрения социолога и с точки зрения любого порядочного человека будет звучать одинаково.
Итак, сумма гоголевских поступков, отношения Гоголя с людьми и устремления были направлены на созидание или на разрушение? Являлся Гоголь нравственным тираном, или нет? Приносил он страдания тем людям, которые встречались ему в жизни, или нет?
Ответ: нет. Гоголь не заставлял людей страдать, не причинял бессмысленной боли, не изводил скандалами, вымещая на ближних свой психологический дискомфорт. Самому ему причиняли подобного рода зло, а он старался этого не делать. Он любил пожаловаться на здоровье, едва ли не половина его писем содержит такие жалобы, но за всю свою жизнь никого не сделал несчастным, не сломал чужую жизнь, напротив, он всегда осознанно старался помочь. И этакая осознанность – лучшее доказательство его нравственной полноценности и психической нормальности.
В истории встречались люди откровенно шизофренического склада, поломавшие жизнь близким, не являвшиеся адекватными даже отчасти, тем не менее обладавшие гением и сумевшие дать человеческой культуре нечто оригинальное. Нужно с уважением относиться и к их гению, раз уж он был нам подарен, однако разговор у нас идёт сейчас не о гениях вообще, а именно о Гоголе, но он, как ни странно, в число тех гениев всё-таки не попал. И даже умирая, он демонстрировал симптомы нервного истощения, вызванного запущенной депрессией, а не чего-то иного. Гоголь обладал преувеличенной мнительностью, но, с точки зрения социолога, это не порок и не отклонение, как и с точки зрения порядочного человека.
Никаких признаков скрытой склонности Гоголя к характерным девиациям не выявлено. Коль такие движения в гоголевском создании происходили бы, то они обязательно бы прозвенели своими струнками и могли бы быть зафиксированы, когда мы подвергли анализу и жизнь и творчество нашего классика. Но ничего хоть сколь-нибудь достоверно доказанного в этом направлении не найдено и, на мой взгляд, не может быть обнаружено. Если что-то и возникает, то лишь в виде анекдотов, придуманных уже после смерти Гоголя, и фантазий, что не пролазят в ворота, в которые должны пролезть.
И вот потому-то мне и забавны «обличители гоголевских пороков», ведь, глядя на их умозаключения глазами учёного, можно констатировать, что авторы сии, мягко говоря, не правы. А подвергая анализу их тексты, посвящённые Гоголю, приходится делать выводы о том, что в них нередко присутствует иррациональная мотивация, а не стремление докопаться до истины, то есть, говоря простыми словами, явственно прорывается возмущённая зависть и подобные ей мутные страсти.
Реакция на гоголевский феномен потому так и остра, поскольку снова и снова подтверждается факт, что Гоголь, обладая высоким даром, как никто другой, умеет затронуть в человеке всё самое существенное, самое ключевое. Он способен разбудить в человеке это и явить во всей полноте и неожиданности, в том числе перед самим человеком, именно то, что живёт в нём, порой больное, кричащее, но всегда – настоящее, именно такое, ради чего и стоит затеваться и хлопотать инженеру человеческих душ. И если ребёнок читает Гоголя, то испытывает чувства восторга, полёта, ощущение сказочной новизны, поскольку дети ещё умеют летать. Ну а ежели в гоголевские миры погружается человек уязвлённый, несущий поломанные крылья и познавший многое из того, чего ни за что на свете неохота познавать, то в нём раскрываются уже совсем другие стороны.