Максим Акимов – Женщины Гоголя и его искушения (страница 46)
Когда Черноокой Ласточке наскучил Петербург, она принялась путешествовать по Европе, сначала в компании мужа, а потом и всё чаще – отдельно от него. В 1830-х гг. она несколько раз выезжала за границу на лечение, жила в Берлине, в Карлсбаде, в Мариенбаде, в Бадене и, конечно же, в Париже. В Европе, как утверждали злые языки, у Черноокой было несколько романов. Впрочем, не одни лишь голоса завистников могут служить источником сведений об увлечениях мадам Смирновой в Европе, ведь в её собственноручных воспоминаниях даются некоторые намёки, а то и открытые признания. Особенно страстным стал её роман с Н.Д. Киселёвым.
Бурная личная жизнь не создавала препятствий для придворной карьеры Александры Осиповны и даже её браку не слишком мешала, ведь донна Соль являлась искусной и опытной дамой, каких называют обычно светскими львицами. Однако сердце прекрасной донны Соль оставалось свободным, в нём было много места для чувства и много было страстей, но в том-то и дело, что все чувства и страсти были во множественном числе, ведь так и не отыскивалось того, единственного.
Жизнь продолжалась, богатая, яркая, шикарная жизнь знатной дамы, которая многое может себе позволить. Омрачали же эту внешне блестящую жизнь горести, что норовят подстеречь каждую женщину, – болезни, тревоги, неудовлетворённость собой и своей участью, а ещё смерть дочери, маленькой, беззащитной крошки. Александра Осиповна тяжело переживала эту утрату, страдая тяжёлой депрессией, доходившей порой до расстройства духа.
Впрочем, и в горе и в радости донна Соль не изменяла себе, оставаясь во всякий час и донной Перец. Она была заносчива, резка, категорична, порой нетерпима, услышать от неё дерзость было нетрудно, не зря ведь Жуковский прозвал её дьяволёнком. Но несмотря на весь светский кураж донны Соль, несмотря на показную «броскую обёртку», Александра Осиповна имела в душе и довольно доброты, а то и благородства, она была отзывчива, тонка, остро переживала зрелище несправедливости. Она рискнула даже вступиться за своего дядюшку – декабриста Н.И. Лорера, который с тех пор был обязан ей послаблениями обрушившегося на него наказания. Это было в те времена, когда многие предпочитали не напоминать о родстве с «политзаключенными», но Александра Осиповна просила государя о милости и добилась желаемого.
Прекрасной темой для биографов и литературоведов стало деятельное участие Александры Осиповны и в судьбе литераторов той эпохи, точнее сказать, в судьбе их творений, которые необходимо было проводить через цензуру, будто через кордон приграничной стражи.
В душе донны Соль существовала уйма противоречий, масса сложных казусов, но яркость её блестела не стекляшкой, нет, это был драгоценный камень в короне имперской аристократии, а все пороки и достоинства, что были характеристиками той аристократии, той эпохи, того общества с его моралью, отражались в этом кристалле и проявляли себя в нём, как в одной капле могут проявиться свойства огромного водоёма.
История отношений Николая Васильевича с Александрой Осиповной началась, конечно же, в том салоне Зимнего дворца, где юная, но прекрасно образованная фрейлина принимала гостей. Узнав о литературной новинке, о тех ярких повестях, с которыми вышел к публике молодой Гоголь, Черноокая Ласточка сама настояла, чтобы этот застенчивый провинциал пришёл к ней. Жуковскому было поручено доставить белокурого малоросса под очи донны Соль, чего Василий Андреевич, не без труда, но сделал.
Гоголь, робея и тушуясь, вошёл в салон, но затем раскрыл тетрадь и начал читать. В тот самый момент он попал в свою стихию и был Гоголем. Ну а Черноокая насмешница сразу же дала ему два прозвища – Хохол и Гоголёк, введя в круг особ, которым выпадала честь получить от неё насмешливые прозвания. Это в самом деле была честь безо всяких кавычек.
Черноокая сразу же отметила Гоголя как новую звезду в литературе, но чтобы увидеть в нём обаяние родственной души, разглядеть в нём нечто особенное, Ласточке было ещё далеко, очень далеко. Гоголь, являвшийся ей почти ровесником, то есть оставаясь тогда ещё отчаянно молодым, был к тому же отчаянно беден, незнатен, негалантен, короче говоря, вперёд него шли сплошные «не».
Однако с той приснопамятной поры, когда Гоголь ступил на порог Зимнего дворца, пути Николая Васильевича и Александры Осиповны пересекались довольно нередко, то в России, то за границей. Помните, наверное, Смирнова уже встречалась нам и в Париже, и в Бадене. С Гоголем она приятельствовала, Гоголю она помогала, Гоголем она зачитывалась, но человеческой близости не было, по крайней мере до поры. Слишком уж разными людьми были эти двое. Однако настал момент, когда именно эта разность умудрилась сыграть любопытную роль, сумев сблизить их и дать им необычайное задание.
История отношений Гоголя и Смирновой развивалась медленно и плавно, к тому же протекала на глазах многих наблюдателей. Нам очень повезло, что история эта к настоящему моменту подробно исследована гоголеведами и, насколько я понимаю, кардинальных разногласий по поводу этой биографической страницы у серьёзных учёных нет. Споры могут возникать по поводу того влияния, которое оказала Смирнова на Гоголя-художника и Гоголя-человека, но сам по себе характер их отношений имеет свою определённость. Это был классический куртуазный роман в духе Средневековья, разве что осложнённый удивительными особенностями гоголевского донкихотства и необычайностью характера его прекрасной дамы. Впрочем, здесь-то и начинается всё самое интересное.
Если обрисовать этот куртуазный роман в двух словах, то будет вот что. Отношения эти возникли между двумя уникальными людьми, каждый из которых хотел добиться чего-то более высокого и необычного, чем роман привычных страстей. В жизни Александры Осиповны этих страстей было достаточно, и потому они могли и поднадоесть, Гоголь же бежал от них как мог, хотя теперь, пожалуй, и не столь успешно, как ему самому хотелось бы.
В лице Смирновой Гоголь хотел заполучить в своё распоряжение раскаявшуюся Магдалину, блудницу, обращённую им, Гоголем, в чистоту истинной веры и праведной жизни. И даже более того, Гоголь замыслил стать новым Пигмалионом, жаждал создать из красивой статуи живой идеал женщины, в которой будет заключено нравственное совершенство. Весь гениальный пафос гоголевской натуры был обращён в эту мечту, Гоголь изо всех сил в неё верил, порою в ущерб рассудку. Любовь частенько бывает безрассудна, даже любовь столь странная.
Гоголь, однако, недооценил свою Галатею, поскольку всё говорит о том, что она с самого начала являлась вовсе не статуей. Эта женщина была до удивительного умна. У Александры Осиповны не сразу, но мало-помалу возникла своя непростая цель в отношениях с Гоголем. Смирнова захотела добиться той трудной задачи, которая, как думалось Смирновой, ни одной из женщин ещё не удавалась, задачей этой было увидеть влюблённого Гоголя, и влюблённого в неё, влюблённого страстно, потерявшего голову.
У Александры Осиповны был тонкий вкус, она нисколько не была пошлой и потому, скорее всего, не планировала и не задумывала навязать Гоголю обычную интрижку, обычный адюльтер, нет, Смирновой хотелось добиться нечто большего, она хотела покорить Гоголя по-настоящему, победить его на том поле, где он сам был генералом, во всяком случае считал себя таковым. Александра Осиповна желала покорить тайную страну, хотела воцариться в тонкой сфере его чувствований. Смирнова к моменту знакомства с Гоголем имела в своём активе множество трофеев в виде покорённых мужских сердец, но в этом случае она хотела покорить не само лишь сердце, а душу того странного для многих, местами забавного, местами ужасного и демонического, но никем не покорённого ещё, никем не взятого в плен сумрачного гения.
Александра Осиповна вела свою игру очень тонко. Она охотно согласилась взять на себя те роли, в которых её хотел видеть Гоголь. Александра Осиповна приняла духовное покровительство Гоголя, его всё более пафосное наставничество, она выслушивала его поучения, она была духовное дитя гоголевской проповеди. Николай Васильевич безмерно радовался своей находке, своей обретённой Магдалине. А она лишь поначалу посмеивалась над этой ситуацией, а потом и сама увлеклась той странной игрой в необычное чувство, и, увлекшись, забылась на время. Пожалуй, она даже верила Гоголю, во всяком случае в какой-то степени, поскольку всерьёз пыталась добиться намеченного для себя и упорно шла к своей цели.
Забегая вперёд, скажу, что Смирновой, пожалуй, трудная цель всё же поддалась. Она в какой-то момент почти вырвала у Гоголя признание именно в том, чего ей было нужно.
Вот как рассказал об этом Сергей Аксаков, близко знавший обоих: «Смирнову Гоголь любил с увлечением, может быть, потому, что видел в ней кающуюся Магдалину и считал себя спасителем её души. По моему же простому человеческому смыслу, Гоголь, несмотря на свою духовную высоту и чистоту, на свой строго монашеский образ жизни, был неравнодушен к Смирновой, блестящий ум которой и живость были тогда еще очаровательны. Она сама сказала ему один раз: «Послушайте, вы влюблены в меня…» Гоголь убежал и три дня не ходил к ней» [269].