Максим Акимов – Женщины Гоголя и его искушения (страница 31)

На картине отец приготовился вытереть сына куском сухой материи, но, по мысли исследователя, в этой мизансцене могла быть заложена мысль самого Гоголя: художник должен отобразить не только физическую дрожь от холода, но и метафизическую дрожь перед страхом Божиим. Тот факт, что Александр Иванов использовал в качестве моделей своих римских знакомых, широко известен. Но то, что на эскизе изображён именно Иосиф Виельгорский и что эскиз принадлежит кисти Иванова, вызвал в среде искусствоведов дискуссии. Однако Машковцев постарался доказать на ряде косвенных признаков правоту своей догадки [200].

Эскиз головы мальчика к картине «Явление Христа народу» (предположительно портрет И.М. Виельгорского). Художник А.А. Иванов

С этим выводом Машковцева соглашается Игорь Виноградов. Он пишет, что дружба 30-летнего писателя и 22-летнего юноши была во многом дружбой наставника и ученика. Гоголь познакомил Виельгорского с Александром Ивановым, и об этом в записной книжке Виельгорского сделана запись 20 декабря 1838 г.: «Гоголь. Открытие нового Корреджио». В.И. Шенрок указывает, что под «новым Корреджио» безусловно имеется в виду Александр Иванов [201].

История отношений Гоголя с Виельгорским досконально известна. Биографы сумели восстановить каждый день. Гоголь не так долго общался с молодым графом, и всё это время оба человека находились на виду. Ничего не могло бы укрыться от чужих глаз, но там нечего было и скрывать.

Когда читаешь хронологию, а точнее сказать – прекрасную повесть гоголевского отношения к больному, чистому ребёнку, страдания которого Гоголь взялся облегчить (и, безусловно, облегчил), то возникает тяжкое чувство презрения и брезгливости к тому подлому времени, в котором мы живём нынче. Диву даёшься – ну как же можно такое высокое, истинное, чистейшее человеческое чувство пытаться запачкать подленькими подозрениями?

Только вдумайтесь, Гоголю пытаются приписать гомосексуальное влечение к умирающему юноше, выстраивая фундамент подозрений на таком вот, скажем, эпизоде: «Однажды Гоголь не в силах был одолеть свой сон и ушёл от Виельгорского домой отдохнуть. Но сон нисколько не освежил его, и, напротив, его стали мучить угрызения совести. «О, какой подлой и пошлой была эта ночь вместе с моим презренным сном! – бичевал себя Гоголь. – Я дурно спал, несмотря на то, что всю неделю проводил ночи без сна. Меня терзали мысли о нём. Мне он представлялся молящий, упрекающий. Я видел его глазами души. Я поспешил на другой день поутру и шёл к нему, как преступник. Он увидел меня лежащий в постели. Он усмехнулся тем же смехом ангела, которым привык усмехаться. Он дал мне руку. Пожал ее любовно. «Изменник, – сказал он мне, – ты изменил мне!» «Ангел мой! – сказал я ему. – Прости меня. Я страдал сам твоим страданием. Я терзался эту ночь. Не спокойствие был мой отдых: прости меня». Кроткий! он пожал мне руку! Как я был полно вознагражден тогда за страдания, нанесенные мне моею глупо проведенной ночью» [202].

Сторонники гипотезы о гомосексуальных наклонностях Гоголя пытаются слегка исказить контекст этой удивительной минуты и, впадая в спекуляции, подтащить свои размышления к тому, что история могла выглядеть двусмысленно.

Пожалуй, тут стоит задуматься о психологических аспектах и об особенностях сознания людей, пытающихся спекулировать на горечи этих эпизодов жизни Гоголя. С грустью можно допустить, что эти люди и в самом деле никогда не знали искренней и чистой любви взрослого человека к ребёнку, не важно – к родному сыну, к дочке, к племяннику, к кому-то из друзей, младших по возрасту. Быть может, это и является одной из причин возникновения «подозрений»? Человек, который никогда не заботился о детёныше, не знал подобного переживания и тех высоких минут, которые дарит забота о беззащитном существе, не представляет себе, что нежность может являться столь тонкой, открытой?

А у Гоголя, как ни странно, дети были. Он с юности заботился о младших сестрёнках (и уже скоро, буквально через несколько недель после смерти Виельгорского, опять поспешит в Россию, чтобы забрать сестёр из Патриотического института и продолжать дарить им свою заботу). Позже Гоголь сумеет чрезвычайно сильно привязаться к детям своей «священно возлюбленной» Смирновой.

Судьба не дала Гоголю возможности произвести на свет потомство, но Гоголь обладал достаточно выраженным родительским инстинктом, и вот, на глазах у обитателей виллы Волконской, Гоголь всего себя отдавал заботе о страдающем ребёнке.

И когда я читаю тексты, сработанные теми господами, которые изо всех сил пытаются пристегнуть сюда «сексуальный лабиринт», то хочется воскликнуть: «Господа, послушайте! Вам можно быть жестокими, играть в политические игры, преследовать свои тайные или явные цели, но нельзя же опускаться до дешёвки!»

Пытаться раздуть из высокого, чистого чувства, близкого к отцовскому, родительскому переживанию Гоголя, ту тёмную манию подавленной, болезненной страсти, о которой пытался рассуждать Карлинский и его последователи – это не просто недобросовестно, это – дешёвка, господа!

Отказывая Гоголю в возможности ощущать влечение к женщине, эти исследователи и толкователи гоголевских текстов, вслед за Василием Розановым (это ещё один рьяный «обличитель» Гоголя, хотя и не успевший в своё время додуматься до тех «открытий», которыми порадовал нас Карлинский), норовили, как правило, прицепиться к одному и тому же не слишком удачному фрагменту из «Аннунциаты», где Гоголь пишет о героине: «Она была бела как мрамор». Это сравнение и вправду неживое, неудачное. Да и сам «Рим» не является лучшей частью гоголевского наследия. Однако исследователи, а точнее сказать, маскирующиеся под критиков «борцы» с Гоголем, агрессивно вцепившись в «мраморность» Аннунциаты и в пару-тройку других не самых характерных для Гоголя моментов, «шьют» Гоголю отсутствие понимания чувственной стороны героев, а следовательно, и неумение пережить всё это.

Мне, однако, всякий раз удивительно сопоставлять тексты гоголевских произведений с этакими «оценками». В самом деле, диву даёшься – как же можно не заметить тех любопытнейших мотивов эротизма и чувственности, которые то и дело возникают в самых разных уголках гоголевского мира?

Впрочем, серьёзные, профессиональные гоголеведы всё это давно заметили и сумели проговорить суть этих мотивов, причём довольно подробно. Василий Гиппиус в одной из книг, посвящённых Гоголю, очень тщательно анализирует нюансы гоголевских произведений и, рассуждая о страстях и страстишках, которыми Николай Васильевич наделяет героев, перечисляет сначала статичные моменты и характеристики героев, а потом переходит к живым проявлениям их страстей, замечая: «В главе о Маниловых намечен и другой круг – лишенный неподвижности низшего: «У всякого свой задор» [203].

Приводя эту цитату из гоголевского текста, Гиппиус даёт сноску, указывая в ней, что в первоначальном тексте Гоголь хотел использовать вместо слова «задор» слово «влечение». Так вот, анализируя несколько видов перечисленных Гоголем «задоров-влечений», Гиппиус переходит в конце концов к разговору о влечениях гоголевских героев к нежным особам.

Перво-наперво касается грубых и глуповатых влечений Хлестакова, замечая: «Хлестаков тешит свою фантазию «двумя хорошенькими купеческими дочками», которые, по его мнению, влюблены в него, и «хорошенькими магазинщицами на Невском проспекте»; он инстинктивно мечется между Марьей Антоновной («такая свеженькая, розовые губки… так у ней и то и то… изрядный коленкор») и Анной Андреевной» [204]. Гиппиус уточняет: «Примеры и цитаты взяты из первой редакции, в дальнейших и этот задор, как и другие, смягчается, хотя добавляется новая игра фантазии по ассоциации – «к дочечке какой-нибудь хорошенькой подойдешь…» [205].

Далее Гиппиус анализирует поведение других гоголевских героев, замечая: «Ковалёва прельщает и дочка штаб-офицерши, и встречная смазливенькая, так и Ноздрев с поручиком Кувшинниковым «пользуются насчет клубнички», и Пирогов почти инстинктивно бросается вслед за миловидной блондинкой, как позже Копейкин трюх-трюх следом за стройной англичанкой. Даже Акакий Акакиевич, после ужина с шампанским, «побежал было вдруг, неизвестно почему, за какою-то дамою», впрочем, сейчас же остановился, «подивясь даже сам неизвестно откуда взявшейся рыси» [206].

Чуть ниже Гиппиус напоминает: «В начале «Театрального разъезда» первые выходящие обыватели ведут разговор о молоденькой актрисе («недурна, но все чего-то ещё нет») [207].

Гиппиус продолжает, говоря о том, что у Гоголя «есть другой тип эротического задора, где мечта о женщине неотделима от мечтаний о домашнем уюте. Неразделимы они в представлении Кочкарева, когда он, соблазняя Подколесина на брак с Агафьей Тихоновной, даёт картины: диван, собачонка, чижик, рукоделье – «и вдруг к тебе подсядет бабёночка, хорошенькая этакая, и ручкой тебя». Подколесин, которого Кочкарев «держит в чувственном чаду», сейчас же соглашается – «а чёрт, как подумаешь, право, какие в самом деле бывают ручки, ведь просто, брат, молоко…» [208].

В тех фрагментах, что были процитированы выше, Гоголь касается темы чувственности и любовных порывов, окрашивая их красками юмора и вписывая всё это в контекст конкретной ситуации, являющейся частью того или иного произведения. Однако у Гоголя были и более подчёркнутые любовные мотивы, где любовь – стержень сюжета. К примеру, не раз упомянутые в нашем исследовании «Ночь перед Рождеством» и «Старосветские помещики». В первой из этих повестей герой её Вакула совершает подвиг во имя любви, а герой другой повести Афанасий Иванович всю жизнь посвящает своей любви и не может продолжать жить, потеряв её.