Максим Акимов – Женщины Гоголя и его искушения (страница 30)
Совоспитанники для Александра Николаевича были подобраны неслучайным образом. Из троих молодых людей своими способностями и успехами более всех превосходил Виельгорский. Наследник по замыслу педагогов должен был ориентироваться на него, стремиться к аналогичным результатам.
Александра Осиповна Смирнова, являвшаяся в те времена фрейлиной императрицы и проводившая всё своё время при дворе, писала: «Это товарищество было нужно, как шпоры для ленивой лошади. Вечером первый <к императору Николаю> подходил тот, у кого были лучшие баллы, обыкновенно бедный Иосиф, который краснел и бледнел… Наследник не любил Виельгорского, хотя не чувствовал никакой зависти: его прекрасная душа и нежное сердце были далеки от недостойных чувств. Просто между ними не было симпатии. Виельгорский был слишком серьёзен, вечно рылся в книгах, жаждал науки, как будто спеша жить, готовил запас навеки» [190].
Паткуль уступал своими способностями всем остальным и тем самым компенсировал чувство собственного достоинства будущего императора России. Воспитатели наследника В.А. Жуковский и К.К. Мердер полагали, что их образовательный план работал успешно. Главный недостаток наследника, по их мнению, заключался в следующем: «Великий князь, от природы готовый на всё хорошее, одарённый щедрой рукой природы всеми способностями необыкновенно здравого ума, борется теперь со склонностью, до сих пор его одолевавшей, которая, при встрече малейшей трудности, малейшего препятствия, приводила его в некоторый род усыпления и бездействия» [191].
Изменения в поведении Александра Николаевича летом 1828 г., считали высокопоставленные педагоги, следует приписать заслугам Иосифа Виельгорского, его благотворному влиянию на более инертного и апатичного наследника. С.С. Татищев характеризует Виельгорского как примерного юношу, «который с благородным поведением, всегдашней бодростью и необыкновенной точностью в исполнении долга соединял милую детскую весёлость и искреннюю дружескую привязанность к царственному сотоварищу» [192].
При чём же здесь наш Гоголь? А Гоголь вот при чём.
Исследователь-гоголевед Игорь Виноградов предполагает, что знакомство Гоголя с Иосифом Виельгорским могло произойти ещё в 1832 г., когда Гоголь помогал Жуковскому в составлении синхронистических таблиц для преподавания курса всемирной истории наследнику цесаревичу, Паткулю и Виельгорскому. Кстати, преподаванием словесности этим молодым людям занимался П.А. Плетнёв, ещё один друг и единомышленник Гоголя.
Впрочем, информация о вовлечённости Гоголя в образовательный процесс, происходивший в Зимнем дворце, довольно скудна, маловато и сведений о первоначальном знакомстве Гоголя с Жозефом, которого он наверняка мог изредка видеть, но вряд ли слишком хорошо знал. Однако в письме к А.С. Данилевскому, написанном уже после кончины Жозефа в Риме, Гоголь рассказал следующее:
Записки и дневник Виельгорского (опубликованные недавно Е.Э. Ляминой и Н.В. Самовер) дорисовывают облик этого юноши, скромного и требовательного к себе. В «Исповеди» он беспощадно обличает свои пороки, такие как «скрытность», «вспыльчивость», «трусость». К порокам причисляет он и «застенчивость»: «При каждом случае, при каждом слове, часто от одной мысли я краснею» (свойство, отмечавшееся и его современниками, например А.О. Смирновой) [194].
Это не мешает Виельгорскому быть весьма восприимчивым к женской красоте, хотя застенчивость и неверие в себя его сковывают. Запись от 17 апреля 1838 г. о сёстрах Сент-Альдегонд, которых он встретил на балу в Аничковом дворце: «Обе они очаровательны… Они произвели на меня сильное впечатление… Вечером, ложась спать, только о них и думал» [195].
Воспитание Виельгорского, начатое в Зимнем дворце, продолжилось военным образованием в Пажеском корпусе. В декабре 1833 г. он назначен камер-пажом и вскоре определён прапорщиком на службу в лейб-гвардии Павловский полк, с назначением состоять при наследнике цесаревиче. Вместо умершего К.К. Мердера новым наставником совоспитанников был назначен А.А. Кавелин, возглавлявший до этого Пажеский корпус.
4 мая 1834 г. Иосифу было объявлено высочайшее благоволение. 21 апреля 1835 г. он произведён в подпоручики, а уже скоро стал поручиком.
Добросовестность, усердие и стремление быть полезным делу службы не уберегли, однако, Виельгорского от беды, а скорее наоборот – способствовали её приходу. В 1837 г. Жозеф получил тяжёлое ранение во время испытаний сапёрных мин, проводившихся на Волковом поле. Последствия травмы усугубили ту болезнь, которая, как оказалось, уже окопалась в его организме и с этих пор стремительно развивалась. Виельгорского подстерегла чахотка.
Жозеф, однако, был ещё очень молод, не хотел предаваться хандре, а уж тем более ставить крест на своей жизни. После того как оправился от ранения, он снова вернулся к обязанностям компаньона (а точнее сказать – адъютанта) наследника престола, и когда юный Александр Николаевич отправился в ознакомительное путешествие по России, Виельгорский отправился сопровождать его, с ними был и Паткуль, ну и другие придворные, разумеется.
Путешествие было долгим и насыщенным, вся компания посетила, ни много ни мало – 29 губерний. Однако Виельгорский, сопровождая будущего государя, сумел проделать лишь часть пути. Достигнув Казани, он почувствовал столь резкое ухудшение здоровья, что вынужден был вернуться в столицу.
После того как осмотрели Россию, молодые аристократы, во главе со своим юным предводителем, получили благословение государя Николая Павловича на посещение Европы. Предполагалось, что поедет и Виельгорский. Это было в 1838 г., однако состояние здоровья бедного Жозефа ухудшается всё более стремительно, и вот, доехав до Берлина, он снова покидает своего царственного сверстника. Теперь Жозеф уезжает вместе с отцом с целью посетить европейские курорты и знаменитых врачей.
Однако болезнь перешла в неизлечимую форму, советы докторов помочь не могли. Всё оказывается без толку, всё напрасно. Весной 1838 г. в Берлине у Виельгорского начались явственные проявления последних признаков смертельной болезни. Да, началось самое страшное – кровохарканье. Из Берлина Виельгорские направились в Карлсбад, Эмс, Баден-Баден, затем в Италию.
Последние полгода своей короткой биографии Иосиф по настоянию врачей провёл в Риме. Здесь-то он и встретил Гоголя, познакомился также с княгиней Волконской, художником Ивановым и другими русскими, проживавшими в это время в Риме.
Михаил Погодин в марте 1839 г. так передавал свои впечатления от встреч с юным аристократом и с княгиней З.А. Волконской: «Познакомился с молодым графом Виельгорским, который занимается у неё в гроте, по предписанию врачей пользоваться как можно более свежим воздухом. Рад был удостовериться, что он искренно любит русскую историю и обещает полезного делателя. Его простота, естественность меня поразили. Не встречал я человека, до такой степени безыскусственного, и очень удивился, найдя такого в высшем кругу, между воспитанниками двора» [196].
В другом письме М.П. Погодин сообщал: «Молодой граф Виельгорский показывал мне свои материалы для литературы русской истории. Прекрасный труд, – но приведёт ли Бог кончить. Румянец на щеках его не предвещает добра. Он работает, однако же, беспрестанно».
Когда Гоголь узнал о приезде своего знакомого и воспитанника в Рим, то, конечно же, поспешил навестить его. Николаю Васильевичу, однако, с первых же минут стало очень тяжело наблюдать за тем, как слабеет и угасает этот замечательно одарённый человек, навсегда сохранивший душу ребёнка. И вот Гоголь, оставив работу над «Мёртвыми душами», начинает заботиться о Виельгорском, организует смены дежурств у его постели, сумев привлечь к этому делу своих друзей, в том числе Шевырёва и его жену, что проживали тогда в Риме.
Дружба Гоголя с Виельгорским продолжалась всего несколько недель, но, как записал впоследствии Шенрок, «перед Гоголем мелькнула чистая, бескорыстная дружба к умирающему Иосифу Виельгорскому» [197]. Много грустных часов провел Гоголь у постели умирающего, но много было зато пережито им высоких, очищающих душу мгновений, украшенных всей прелестью истинного человеческого чувства. В такие минуты чистой скорби забываются пошлые будничные интересы, и минуты эти остаются святыми и памятными навеки [198].
Именно такими виделись отношения Гоголя и Виельгорского и всем прочим жителям и гостям виллы Волконской. Углядеть в этих отношениях даже тень чего-то извращённого и нечистого никак не представлялось возможным, поскольку этого там и не было.
Искусствоведу Н.Г. Машковцеву удалось выяснить некоторые детали работы известного живописца Александра Иванова над своей знаменитой картиной «Явление Христа народу». В 1934 г. Машковцев обнаружил этюд головы дрожащего мальчика. Этот этюд представлял собой один из многочисленных ранних вариантов изображения ребёнка, который на картине вместе с отцом выходит из воды Иордана после омовения. На другом эскизе изображён профиль головы отца с узнаваемым очертанием Гоголя. На этюде головы мальчика видна плохо различимая надпись «гр. Виельгорск…». Фигуры дрожащих от холода отца и сына глубоко символичны. В окончательном варианте эта одна из самых пластически прекрасных групп картины, считает Машковцев [199].