Максим Афанасьев – Солнце движется по кругу. 15 рассказов выпускников курса Анны Гутиевой (страница 9)
Но что же теперь делать Роману? Систему неоднократно обновляли, и повторить уловку Петровского уже не получится.
В задумчивости Роман открыл каталожную запись. Система на мгновение замерла и вывела на экран архивную карточку.
НАИМЕНОВАНИЕ: Тоска по лучшей доле.
ВЛАДЕЛЕЦ: Роман Андреевич Вересов, 28 лет.
СТАТУС: Утеряно безвозвратно.
ПРИЧИНА УТЕРИ: Устройство на постоянную службу в Ведомство.
Роман вздрогнул, ещё раз взглянул на дату записи. Ровно двадцать лет назад, день в день. Он сдавленно застонал и прикрыл глаза.
Таких совпадений не бывает. Это была его собственная, давно похороненная мечта о другой жизни – жизни путешественника, геолога, да кого угодно, только не архивариуса Ведомства Забвения. Мечта, которая отправилась в Архив, когда он подписал рабочий договор.
Роман достал из ящика капсулу и выключил настольную лампу. Резким движением стянул с правой руки перчатку. Медленно, с затаённым трепетом, которого не испытывал с юности, прикоснулся пальцем к стеклу.
В ответ по руке, от кончиков пальцев до самого плеча, пробежала волна забытых образов, ярких и оглушительных. Звёздное небо – не тусклый прямоугольник в оконном стекле, а бездонный, бархатный купол над головой. Простой гитарный перебор, три аккорда, сыгранные у костра. И ощущение гравия под подошвами кед – дорога, уходящая в туманную даль, ведущая в полную неизвестность, которая не пугала, а пьянила. Роман отдёрнул руку, как от ожога.
Несколько минут, а может и целую вечность, Роман сидел абсолютно неподвижно. Единственным движущимся объектом во вселенной был медленный танец дымки в капсуле. Перед Романом на столе лежала его жизнь.
Не та, которую он прожил, а та, от которой он отказался. Она была здесь, заключённая в хрупкую стеклянную тюрьму. Она звала его. Роман смотрел на капсулу, и впервые за двадцать лет перед ним был выбор. Не пункт в инструкции, не графа в журнале, а настоящий, живой выбор.
«Возьми. Это твоё», – шептала юная, безрассудная часть его души, которую Роман считал давно погребённой под тоннами архивных дел. Это было так просто. Один миг – и тепло разольётся по венам. Он снова будет мечтать о звёздах, глядя в потолок. Снова захочет чувствовать под ногами дорогу, а не истёртый линолеум.
Пальцы Романа сомкнулись на стекле. Запись в Архиве есть. Никто не будет её проверять. Если сейчас он заберёт эту капсулу, об этом никто и никогда не узнает. Внезапно по коридору пронёсся тихий монотонный гул.
Роман вскочил. От резкого движения стул качнулся и откатился назад, с глухим стуком ударившись спинкой о стену.
Охрана? Отдел Надзора? Неужели пронюхали? Мысли метались, отказываясь остановиться хотя бы на секунду. Судьба сама толкала Романа на безрассудство, не оставляя времени на размышления.
Роман ухватился за фиксатор. Решимость, холодная и острая, как осколок льда, пронзила его. Сейчас он вскроет капсулу – и гори оно всё синим пламенем.
В проёме двери показался багровый луч, медленно и методично скользящий по полу. Ночной уборщик. Бездушный, неторопливый дрон, который раз в сутки совершал свой обход, моя пол и сканируя периметр на предмет мусора. Он оставлял за собой влажный, резко пахнущий стерилизующим раствором след. Диск, усеянный датчиками, на мгновение задержался у стола. Луч скользнул по ножкам стоящего на непривычном месте стула.
Роман сидел на столе, стараясь дышать как можно реже. Раздался тихий щелчок, это дрон решил, что сдвинутый стул не является достаточным основанием для тревоги. Луч равнодушно скользнул к следующему столу.
Когда ровный гул уборщика окончательно стих, Роман сполз со стола. Тяжело дыша, он рухнул в кресло. Приступ безумной решимости прошёл. Ледяной голос логики набатом стучал в висках: но что дальше? Что будет, когда первоначальная эйфория пройдёт?
Эта «Тоска» – не плюшевая игрушка и не ручной зверёк. Это болезнь. Она прорастёт в тебе метастазами. Сначала это будет просто тихий зуд под кожей, зуд неудовлетворённости. Потом она доберётся до глаз, и ты прозреешь: эти стены не серые – они цвета тюремной робы, которую ты сам на себя надел. Она проберётся в уши, и уютная тишина станет оглушительным звоном упущенного времени. Она заставит тебя корчиться в агонии от осознания, что на каждую прожитую тобой минуту приходился миллион других. Упущенных – настоящих, ярких.
И эта боль по несбывшемуся станет невыносимой. Она будет требовать перемен, свершений, подвигов. Будет смотреть на тебя твоими же глазами из зеркала и спрашивать: «И это всё?». Ты будешь умолять вернуть тебя обратно в спасительное, блаженное забвение. Но будет уже слишком поздно.
Роман вгляделся в едва различимое, слегка изогнутое отражение в стекле капсулы. Он увидел уставшего, седеющего мужчину с бесцветными глазами. Архивариуса. Это было то, кто он есть. Не геолог. Не путешественник. Его функция – каталогизировать. Его долг – хранить. И в этот момент Роман понял.
Выбора не было. Никогда не было.
Он протянул руку, но не к капсуле. Пальцы легли на холодные клавиши. Несколько лёгких движений, и на экране высветился адрес ячейки, где должна была храниться его «Тоска».
Роман отправился в Архив. Этот путь он должен был проделать сам. Роман шёл мимо бесконечных стен: секция «Детские страхи», секция «Первая любовь», «Экзистенциальные кризисы», «Мимолётные радости» … Он проходил мимо миллионов маленьких трагедий и недолгих триумфов, каталогизированных и сданных на вечное хранение. Он был хранителем этого мавзолея и теперь нёс в него собственный, самый ценный экземпляр.
Секция «Нереализованные амбиции». Роман быстро нашёл нужный столбец, нужный ряд. Вот эта ячейка. Роман приложил палец к сканеру. Замок щёлкнул, и дверца бесшумно отъехала в сторону.
Роман достал капсулу и нажал фиксатор. Капсула раскрылась.
Двадцать лет назад огоньки ещё не упаковывали в сетчатые изоляторы. На одно короткое мгновение по коридору разлился запах летнего дождя и свежескошенной травы. Роман не позволил себе отвлечься. Щипцами он подхватил живое, трепещущее свечение, просунул в ячейку и захлопнул дверцу. Запах, задержавшись ещё на секунду, растворился в системе кондиционирования.
Роман приложил ладонь к дверце. Это не было жестом сомнения или сожаления. Это было прощание. Он прощался с тем юношей, который когда-то осмелился мечтать. Он отпускал его, давая ему покой здесь, в этом упорядоченном царстве забвения. Развернулся на каблуках, чётко, по-военному, и пошёл прочь, не оглядываясь.
Когда Роман вернулся на рабочее место, автоматика щёлкнула, и приглушённый свет ламп вспыхнул, оповещая о новом рабочем дне. Таком же, как вчерашний. Таком же, как будет завтрашний.
В ожидании поступления Роман сидел за столом. Идеально прямая спина, руки аккуратно лежат на прохладной поверхности из тёмного дерева.
Какая же всё-таки у него нужная и важная работа. Благодаря ей кто-то при случайном воспоминании улыбнётся, а не нахмурится.
В приёмник с тихим хлопком опустилась новая капсула.
Ольга Кузьмишина.
УТРЕННЯЯ ЗВЕЗДА
Это раннее июньское утро было неожиданно холодным. Солнце ещё не встало, но уже отделило небо от земли алой полоской горизонта. В вышине сияла Утренняя Звезда.
В доме Халиуллиных бодрствовали почти всю ночь. Молодые родители баюкали новорождённую дочь. Ева была нежна и бела, словно ангел. Она обладала той степенью совершенства, которое часто настораживает обычного человека с изъянами. Нередко мать ловила себя на мысли, что избегает её пристального взгляда. Эти бездонные взрослые глаза пугали её своей глубиной. Несомненно, что советчики уже прочили девочке удивительное будущее. Сама же Ева продолжала лежать в колыбельке и таинственно вбирать в себя хрупкую фарфоровую реальность.
– И в кого это у вас такая очаровательная малышка? – замечали знакомые, не находя сходства в родителях.
– Она пошла в свою знаменитую бабушку – театральную актрису, – сконфуженно лепетала под нос мать и выходила в гостиную в поисках старых фотографий.
Девочка росла замкнутым и истеричным ребёнком. Днём она вместе с матерью посещала реабилитацию, а вечерами смотрела в окно, любуясь звёздами. Иногда Ева пела. Пение это пробирало насквозь, пробуждая самые противоречивые эмоции. Ноты она брала осторожно и глубоко, выливая их из себя мощным потоком в кульминации и внезапно затихая в конце. Ева была одарена, не возникало сомнений. Мать хотела отвести её на прослушивание, но частые эмоциональные припадки дочери не позволяли показать девочку профессионалам. Матери это доставляло немало тревоги.
За месяц до семилетия Евы необходимо было явиться в кабинет ИИ-психолога. Мария Петровна Халиуллина мяла в руках распечатанный талон на визит к психологу и смотрела в монитор. Руки её дрожали, и она лишь с четвёртой попытки смогла отсканировать код. Наконец-то всплывшее окно загорелось зелёным, и торжественный голос зачитал приветственное сообщение: «Здравствуйте, Мария Петровна! Вас приветствует Иван, ИИ-менеджер Центра социального рейтинга цифровой экосистемы „Эра“. Выберите специалиста из открывающегося списка».
– Мама, ты скоро? – заглянула в кабинет нахмурившаяся Ева.
– Посиди здесь тихонько, – ответила мать и указала пальцем на соседнее кресло.
Ева скривила обветренные губы и, войдя, присела на самый краешек стула, словно ей не хватало места.