Макс Зорин – Тиша (страница 2)

Соседка по лестничной клетке, баба Нина, думала, что Маша — учительница. «Ишь ты, — говорила она, встречая Машу с тяжёлой сумкой, — всё тетрадки проверяешь? Вон, глаза-то красные». И Маша не спорила. Красные глаза были от табачного дыма, от недосыпа, от чужих детей, которые являлись к ней во сне и тянули руки.

В первое утро после смерти Вити Маша проснулась в шесть тридцать, как обычно, по будильнику. Раньше она заводила его на семь, но годы выработали привычку просыпаться затемно, в тишине, пока мир ещё не начал давить.

Она вышла на кухню и увидела куклу. Та лежала не на столе, где Маша её оставила, а на подоконнике, привалившись спиной к горшку с засохшей геранью. Окно было закрыто, форточка тоже. Маша остановилась в дверях, и холодок пробежал по позвоночнику, от копчика к затылку, словно кто-то медленно вёл пальцем.

— Показалось, — сказала она вслух.

Кукла молчала.

Маша подошла к плите, щёлкнула конфоркой, поставила турку с кофе. Кофе она варила по привычке, оставшейся от матери: на две ложки молотого, одну — сахара, долить холодной воды, ждать, пока поднимется шапка пены. За этим занятием она провела минут пять, и всё это время ощущала спиной взгляд. Не как метафору — как физическое давление, лёгкое, но настойчивое, словно кто-то прижал палец к ткани её халата.

Обернулась. Кукла сидела так же, у герани. Маша подошла, взяла её в руки. Сукно было холодным — окно всё-таки пропускало сквозняк. Она поднесла куклу к лицу. От ткани пахло пылью и всё ещё чуть-чуть — Витей.

— Ну что ты на меня уставился? — спросила она. — Я сделала всё, что могла.

Кукла молчала. Но когда Маша клала её обратно, ей показалось, что голова качнулась.

Она решила не ехать в отдел. Взяла отгул. Дёмин, когда она позвонила, только крякнул в трубку и сказал: «Правильно». Она села к окну и стала смотреть во двор.

Двор жил своей жизнью: дворник дядя Коля сгребал мусор в кучу, собака бегала за голубями, мамаша везла коляску через лужи. Всё это было далеко, за стеклом, в другом измерении. А здесь, внутри, остались только Маша и кукла.

К вечеру она заставила себя поесть. Разогрела вчерашние макароны с котлетой, выпила чаю. Потом села в кресло с книгой — детектив, чтобы отключать мозг. Буквы плыли, не складываясь в смысл.

Она заснула в кресле, не раздеваясь, и ей приснился Витя. Он сидел на стуле в её кабинете и держал куклу. Только теперь у куклы было два глаза, и оба смотрели на Машу.

— Почему ты не спасла меня? — спросил Витя во сне. Голос у него был взрослый, как у мужчины, и от этого становилось ещё страшнее.

— Я не могла, — ответила она. — Я не знала, что он придёт.

— Ты не знала, потому что ты спешила, — сказал мальчик. — Ты смотрела на часы.

И тут Маша проснулась. Сердце колотилось где-то в горле. В комнате было темно, только уличный фонарь бил сквозь неплотные шторы, расчерчивая пол на жёлтые полосы. Она потянулась к выключателю торшера, дёрнула за шнурок. Свет залил комнату, и она увидела куклу.

Та сидела на журнальном столике, прямо перед креслом, и смотрела на Машу. Единственный глаз блестел в свете лампы. И рот… рот, вышитый красным мулине, был теперь открыт. Нитка, которой Маша вышила нижнюю губу, лопнула, и получилась щель, тёмная, как настоящий рот.

Маша вскочила. Кресло отъехало назад, ударилось о книжный стеллаж. С полки упала фарфоровая статуэтка балерины — одна из коллекции матери. Не разбилась, но подпрыгнула на паркете и замерла у плинтуса.

— Этого не может быть, — сказала она. — Просто нитка перетёрлась. Я плохо закрепила узел.

Она подошла к столу и взяла куклу. Руки дрожали — мелкой, противной дрожью, как у старух в очереди за пенсией. Она поднесла куклу к свету. Нитка действительно лопнула. Но как? Когда? Она не трогала куклу уже несколько часов. Сукно вокруг рта было чуть влажным.

— Витя, — прошептала она. — Если ты меня слышишь…

Она не закончила. Кукла в её руках вдруг стала тёплой. Не нагрелась, а именно стала тёплой, словно живое тело, словно Маша действительно держала её за пазухой. Тепло шло изнутри, от гречневой шелухи, которая сейчас, казалось, пульсировала.

— …Ты просто устала, — закончила она фразу за здравие. — Нервный срыв. Это бывает.

Она положила куклу на подоконник, лицом к стеклу, чтобы не видеть её глаза, и пошла в ванную. Умылась ледяной водой. Посмотрела в зеркало. Из зеркала глядела женщина тридцати восьми лет, с мешками под глазами, с нитками седины у висков, с плотно сжатым ртом, который за годы допросов научился не выдавать эмоций. Только глаза жили отдельно — в них стоял страх. Тот самый, детский, какой она видела у своих свидетелей сотни раз.

— Ты не веришь в привидения, — сказала она отражению. — Ты веришь в Уголовно-процессуальный кодекс.

Отражение ей не поверило.

Ночью она легла в постель, предварительно заперев дверь в кухню. Ключ оставила в замке. Кукла осталась на подоконнике. Маша долго ворочалась, перебирая в голове все этапы допроса, все свои действия за последние три недели. И да, она помнила тот момент. Тот самый, когда Витя впервые рассказывал о том, что случилось с его котом. Она действительно бросила взгляд на часы. Торопилась? Нет, ей просто нужно было успеть к шести в суд, на другое заседание.

— Я не могла всё бросить, — сказала она в потолок.

Потолок молчал.

И тут с кухни раздался шорох. Шелуха. Гречневая шелуха пересыпалась. Звук был тихий, как будто песок течёт в песочных часах, но в ночной тишине он казался оглушительным.

— Прекрати, — сказала Маша.

Звук стал громче.

Маша села на кровати, сжав край одеяла в кулаке. Она хотела встать, пойти на кухню и выбросить куклу в мусоропровод. Но что-то держало её. Страх? Да, страх. Но ещё и стыд. Выбросить куклу — значило выбросить последнюю частицу Вити. Последнее, что осталось от этого сероглазого мальчика, который называл её «тётя Маша» и который подарил кукле имя — Тиша.

Она снова легла. Сердце постепенно успокоилось. Шорох стих. Маша закрыла глаза.

И тогда раздался голос.

— Ты смотрела на часы.

Это был не шёпот, не звук, не скрип. Это была мысль, которая возникла у неё в голове, но как будто вложенная кем-то. Как записка, подброшенная в запертую комнату.

Она рывком села, включила ночник. На часах было 3:17.

В кухне было тихо.

Маша сходила на кухню. Кукла сидела на подоконнике, спиной к ней.

— Я тебя не боюсь, — сказала она и тут же поняла, что это неправда.

Она вернулась в постель и пролежала без сна до рассвета, глядя, как серый мартовский свет заползает в комнату, словно проявляя фотографию. В семь утра она встала, выпила кофе, оделась и поехала в отдел. Не потому, что хотела работать, а потому, что боялась остаться с куклой наедине.

Она заперла дверь на все замки, когда уходила. Кукла осталась дома.

На работе было пусто и гулко, как в актовом зале после утренника. Дёмин принёс ей папку с делом Зуева. Сверху уже лежало постановление о прекращении в связи со смертью свидетеля.

— Подпиши, — сказал он, кладя шариковую ручку.

Маша взяла ручку. Пальцы ещё дрожали. Она подписала, не читая.

— Ты как? — спросил Дёмин, забирая папку.

— Нормально. Просто не выспалась.

— Это бывает, — сказал он.

— Слушай, я понимаю. Парня жалко. Но ты-то тут при чём? Ты не могла знать, что этот урод к ним попрётся.

— Могла, — сказала Маша. — Если бы я не думала о другом деле. Если бы я проверила, где находился Зуев в тот вечер. Я просто… — она осеклась, потому что чуть не сказала: «я смотрела на часы».

Дёмин ушёл. Она осталась в кабинете одна. Закурила. Дым поплыл к потолку, закручиваясь в серые жгуты. Она думала о том, что вечером нужно вернуться домой. Дома её ждёт кукла. И та фраза, которую она не договорила.

— Ты смотрела на часы.

Что будет дальше? Какие ещё показания даст Тиша?

Она не знала. Но чувствовала: это только начало.

Глава 3. Чужой дядя

Судмедэксперт Глеб Нестеров коллекционировал бабочек и оперные арии. Первое удивляло всех, кто узнавал, второе — только тех, кто слышал, как он напевает арию Ленского, взвешивая чьи-то лёгкие.

Маша знала его четыре года. Их роман начался два года назад — странный, урывчатый, как связь двух людей, которые видели слишком много смертей, чтобы верить в простые радости. Они не жили вместе. Не обсуждали будущее. Иногда он оставался у неё на ночь, и тогда она выставляла в коридор свою коллекцию кукол — фарфоровых, молчаливых, чтобы они не смотрели на них своими стеклянными глазами.

Глеб позвонил ей в четверг, через пять дней после того, как всё началось. Маша как раз вернулась из отдела, где перебирала старые дела, пытаясь найти закономерность, пытаясь понять, почему Витя сорвался. Кукла сидела на холодильнике — она пересадила её туда, чтобы не видеть лица.

— Я заеду, — сказал Глеб без предисловий. — Привезти поесть?

— Вези. Только не рыбу. От рыбы воняет.

— Будет тебе кура. Кура-гриль из гастронома.

Он приехал через час, когда на город уже опустились сумерки. Маша услышала его шаги по лестнице — тяжёлые, уверенные. Звонок. Она открыла.

Глеб вошёл, принеся с собой запах уличного холода и жареной курицы. Он был в пальто, которое носил пятый сезон, и в своём неизменном красном галстуке, который выглядывал из-под шарфа, как язык пламени.