Макс Скиттл – Детектив в белом халате. У каждой болезни есть причина, но не каждому под силу ее найти (страница 39)

Пожимая ему руку, я говорю, чтобы он вернулся, если лечение ему не поможет. «Но в таком случае будьте готовы показать мне свой анус», — говорю я. Это требование, а не просьба. Когда дверь за ним закрывается, я обхватываю голову руками.

Никто, абсолютно никто не должен произносить слово «анус» так много раз в мой первый рабочий день.

Среда, 20 февраля

Я взорвусь, если еще раз услышу о поставленных перед нашей клиникой задачах. Подам заявление на увольнение и убегу отсюда в лучах народной славы. Напоминания о них в электронных письмах. На собраниях вроде того, с которого я только что выполз. На таких встречах из меня методично выбивают всю радость от работы, а каждую задачу разбивают о мою голову. И, конечно, я слышу о них тихие напоминания от коллег в коридорах.

Мое любимое напоминание я получил вчера в середине дневного приема. Мне пришло срочное смс от доктора Фила, в котором он спрашивал, почему я не провел осмотр стоп пациентки (в рамках ежегодного скрининга диабета второго типа) вчера, когда она пришла ко мне на прием. Знаете, доктор Фил, поскольку пациентка пришла обсудить со мной интрижку мужа и разрушение ее семьи на миллион крошечных фрагментов, с моей стороны было бы странным попросить ее (пока она обливалась слезами) сбросить туфли и стянуть носки, чтобы я пощекотал ее стопы монофиламентом[19].

Чтобы. Соответствовать. Поставленным. Задачам.

Если я еще раз услышу о поставленных перед клиникой задачах, то уволюсь и убегу в лучах народной славы.

Конечно, рациональная часть моего мозга (мне кажется, с каждым днем она становится все меньше) сочла такой ответ слишком агрессивным, поэтому я просто проигнорировал сообщение и удалил его. Путь к самосовершенствованию продолжается. Цели, которые так меня раздражают, называются целями по качеству и результатам лечения, и их достижение позволяет клиникам вроде той, где я работаю, получать дополнительные деньги и, очевидно, улучшать качество работы с пациентами. Например, если бы у нас было двести пациентов с диагнозом «гипертония» (высокое артериальное давление), то клиника получила бы дополнительные деньги при условии, что нам удастся нормализовать давление у 90 % из них так, чтобы оно было ниже 140/90 мм рт. ст. Если бы мы нормализовали давление только у 89 % пациентов, то клиника не получила бы дополнительных средств.

Меня не смущает само намерение. В конце концов, снижение артериального давления снижает риск сердечно-сосудистых заболеваний и смерти. Однако меня смущает, что нас не поощряют за достижение лучших результатов для пациентов за счет профилактики: например, нам не платят за каждого пациента, у которого нет гипертонии, благодаря тому, что мы продвигали физическую активность, диету с низким содержанием соли и успешное управление стрессом. Фокусироваться на пациентах, у которых давление уже повышено, неправильно, поскольку, вместо того чтобы решать уже существующую проблему, желательно изначально не допускать ее возникновения. Чтобы противостоять этому подходу, терапевты уделяют все больше внимания разнообразным социальным мероприятиям от садоводства и кулинарии до знакомств для одиноких людей и советов по здоровому питанию и спорту. По моему мнению, мы душим пациентов своими поставленными задачами в самые смутные, неприятные и непонятные для них времена. Мы заставляем их приходить на консультации, где им нет места.

Я стал терапевтом, чтобы помогать людям, а не ставить галочки ради дополнительных денег.

Четверг, 21 февраля

Утром я открыл электронный ящик и увидел еще одно письмо о поставленных задачах.

С днем рождения меня!

Понедельник, 25 февраля

«Вы не можете водить машину, работать, находиться в ванной один, ходить плавать в одиночестве, залезать на лестницу без присмотра, — я делаю паузу, — и заниматься чем-либо в этом роде». Питер смотрит сквозь меня. Для него это кошмарный понедельник. Я почти вижу, как мои слова оседают у него в голове.

Поднятый ил на морском дне.

Я сижу напротив него в разгар оживленного приема, наклонившись вперед и положив руки ладонями кверху. Я просто жду его реакции. Ничего. Я даю ему больше времени. Такие новости всегда шокируют. Пластырь можно отдирать либо медленно, либо резко, — я всегда делаю это резко. Я покашливаю. Этот не слишком тонкий намек заставляет его взглянуть на меня.

«Вы понимаете, что я вам говорю?»

Он кивает. Я прищуриваюсь, не веря ему. Я знаю, что он слышит меня, но, судя по языку его тела и молчанию, не уверен, что он меня понимает. У Питера был эпизод потери сознания, когда он шел в ресторан с женой на прошлой неделе. Он его не предчувствовал (предупреждения, например головокружения или затуманенности сознания, не было), упал вперед (тело обычно падает назад, если защитный механизм успевает сработать), несколько минут после прихода в сознание не мог вспомнить, где он находится (ему казалось, что он в гараже, где он работает автомехаником), и чувствовал сильную физическую усталость еще три дня.

Я стал терапевтом, чтобы помогать людям, а не ра- ди денег.

При обычном обмороке, который происходит, когда артериальное давление падает и кровь перестает поступать к мозгу, такие симптомы отсутствуют. Пока я осторожно сообщаю эти неприятные факты Питеру, он моргает все чаще, выходя из своего мира и возвращаясь ко мне. Я продолжаю, пользуясь его вернувшимся вниманием, и объясняю, что мы не можем исключать другие причины потери сознания, в том числе и припадок. Я вижу, как у Питера в голове загорается лампочка, и, пользуясь возможностью опровергнуть весь этот кошмар, он говорит, что у него точно не было судорог рук и ног.

Хорошая попытка. Я бы поступил так же.

Я объясняю, что, к сожалению, есть много видов припадков, в том числе те, при которых у человека отсутствуют судороги. Если бы в тот момент он был воздушным шаром, я был бы гигантской иглой. Я даю ему направление к неврологу, работающему в клинике лечения эпилепсии при местной больнице. Пока он не обратится к специалисту, ему следует воздержаться от всего, что может причинить вред ему или окружающим, если он потеряет сознание. Таким образом, пока ему нельзя одному лежать в ванне со свечами.

Я откидываюсь на спинку кресла, чувствуя себя ужасно, понимая, что для него это травматичная новость. Хотя мне очень хочется сказать: «Возможно, это был обычный обморок, так что не стоит волноваться, приятель», в его истории есть красные флаги (предупреждения о более серьезном заболевании), на которые я не могу закрыть глаза. Хуже всего то, что его работодатель точно захочет знать, что с ним происходит. Если в его справке будут слова «припадок» или «потеря сознания», то Питера наверняка уволят (естественно, сославшись на какую-то другую причину). К сожалению, такие слова не забываются, даже если невролог решит, что все в порядке.

Я встаю, пожимаю Питеру руку и объясняю, что использовал в его справке самые общие медицинские термины, известные человечеству, чтобы «на работе не догадались, что мы подозреваем припадок». Мне нравится Питер, и я очень надеюсь, что неврологи ничего у него не обнаружат. Но если они все же что-то найдут, то я буду вынужден поставить в известность работодателя Питера и Агентство по лицензированию водителей и транспортных средств, если он сам этого не сделает. Однако я очень надеюсь, что делать это не придется ни мне, ни ему.

Вторник, 26 февраля

Я сижу, не зная, как перебить миссис Уэллс и сказать, что ей точно не требуется анализ крови на состояние предстательной железы, который она требует.

В нем никогда не будет необходимости.

Среда, 27 февраля

Это заблуждение, что британские врачи дают клятву Гиппократа. На самом деле мы вообще не даем никакой клятвы. Кроме того, нет закона, который обязывал бы нас оказывать людям медицинскую помощь в нерабочее время. Сегодня все гораздо прозаичнее, и мы просто придерживаемся этического кодекса, изложенного в книге Генерального медицинского совета «Хорошая медицинская практика» (мы, терапевты, также следуем руководящим принципам из сборника Королевского колледжа терапевтов). В книге говорится о профессиональном поведении и обязательствах перед пациентами и обществом в целом. Можно сказать, что это искусственный моральный компас. Поэтому, когда я стою на верху лестницы железнодорожной станции и вижу, как женщина средних лет падает на ступеньки лицом вниз и начинает соскальзывать, я не могу просто вежливо перешагнуть через нее.

Когда я наконец подбегаю к ней, она уже целует нижнюю ступеньку. Первое, что приходит мне в голову, это: «Какое счастье, что она еще жива». Ей, вероятно, было непросто преодолеть таким способом половину лестницы. Она в сознании. Галочка. Левая половина ее лица уже не похожа на правую, и бетонные ступеньки под ней теперь багровые. Полгалочки. Ситуация сложная по ряду причин. Во-первых, ее лицо все еще на нижней ступеньке, а стопы — на шестой. Это значит, что ей чертовски тяжело двигаться. Почему? Что ж, после настолько неудачного падения с лестницы риск травмы позвоночника очень высок.

Во-вторых, она невероятно зла. Из-за этого она полностью игнорирует все инструкции, которые я ей даю. Например, сейчас я говорю ей: «Пожалуйста, нет. Пожалуйста! Ой! Нет! НЕТ! НЕТ. Не двигайтесь, черт возьми!» Ирония в том, что, хотя алкоголь способствовал ее падению, он наверняка сейчас облегчает боль.