Макс Серов – Берег двух солнц - "Город двух имен" (страница 18)

— Теперь, — повторила Хюррем. — Значит, не всегда.

— Нет. Не всегда.

Хюррем смотрела на неё.

— Ты начала думать на греческом?

— О работе — да. О других вещах — по-разному.

— Я думаю по-русски, — сказала Хюррем просто. — Сны мне снятся по-русски. Когда молюсь — по-русски, хотя молитвы теперь другие. — Пауза. — Это не меняется.

— Нет, — согласилась Вера. — Это не меняется.

Они помолчали. Это молчание было другим, чем на первой встрече, — не первым узнаванием, а уже вторым. Чуть привычнее. Чуть менее осторожным.

— Ты была на войне, — сказала Хюррем. Это был не вопрос.

— Да.

— Белград и Родос — это говорят.

— Говорят?

— Слухи ходят. Дворец слышит всё. — Маленькая пауза. — Это правда?

— Правда.

— Как лекарь?

— Да.

— Тебе было страшно?

Вера подумала честно.

— Да. Не так, как ожидала. Страшно было в другие моменты, не в те что казались очевидными.

— Это всегда так. — Хюррем говорила спокойно. — Страшное — не там, где ждёшь.

Это была её опытная интонация — та, которую Вера уже слышала в первой встрече, интонация человека, много прошедшего и не театрализующего пройденное. Ей было восемнадцать, и она говорила как человек вдвое старше. Это не удивляло Веру — она видела такое раньше. Некоторые люди взрослеют быстро потому что у них нет выбора.

* * *

Хюррем писала много. Это Вера знала — не от неё самой, а из того, что читала в другом мире: её письма сохранились. Десятки писем Сулейману, написанных пока он был в походах, написанных по-турецки, с формулами вежливости и любви, принятыми при дворе, и под ними — что-то живое, что пробивалось сквозь формулы. Беспокойство за детей, тоска по нему, практические вопросы о делах. Это была женщина, которая любила — не для политики и не для выживания. Просто любила. Это было редкостью при дворе такого масштаба.

Она не знала, стоит ли говорить ей об этом. Про письма — нет, это было бы слишком объяснять. Но что-то другое — возможно.

— Ты пишешь, — сказала Вера во вторую встречу. — Письма. Ты говорила.

— Да. — Хюррем смотрела в окно. — Пока он в Эдирне. Письма — это способ присутствовать там, где тебя нет.

— Мне это знакомо. — Пауза. — Только мои письма идут в другую сторону. К людям, которые ждут. Не тем, кого я жду.

— Кто ждёт?

— Якоб. В Смирне. Торговец, который дал мне работу когда я только приехала. — Пауза. — Он как якорь. Пока он ждёт — есть куда возвращаться.

— Это важно, — сказала Хюррем. — Знать, что есть куда.

— Да. — Вера посмотрела на неё. — У тебя есть куда?

Хюррем молчала долго. Потом:

— Здесь. Здесь — есть. — Пауза. — Это и есть куда.

Это был её ответ — не тот, который она мечтала бы дать, может быть. Но честный. Дом — это не всегда место откуда ты. Иногда это место, которое ты выбрала, или которое выбрало тебя, или которое просто стало твоим потому что других вариантов не осталось и это оказалось достаточным. Вера понимала это лучше большинства.

— Тогда хорошо, — сказала она тихо. — Это хорошо.

В середине второй встречи Хюррем спросила кое-что, чего Вера не ожидала.

— Ты думаешь, что вернёшься?

Вера посмотрела на неё.

— Домой?

— Туда, откуда пришла.

Долгая пауза. Честный ответ требовал точности — не того, что хотела сказать, а того, что было правдой.

— Нет, — сказала она наконец. — Туда — нет. — Пауза. — Но есть другое место, которое стало домом. Другим. Я туда вернусь.

— Где?

— Смирна.

Хюррем кивнула. Не переспросила, не удивилась — просто приняла. Это тоже была черта, которую Вера у неё замечала: не нужно объяснять дальше, чем ты хочешь. Она не требовала объяснений.

— Я тоже думаю иногда, — сказала Хюррем. — Не вернуться. Просто — как это выглядело бы. Рогатин, улица, которую я помню, лицо матери. — Пауза. — Это как читать книгу о другом человеке.

— Да. — Это было точно. — Именно как книга. Ты знаешь все слова, но читатель уже другой.

Хюррем посмотрела на неё с тем выражением, которое Вера уже начинала узнавать: когда что-то сказанное попало точно. Не всегда это выражалось внешне — иногда только в том, как она молчала после.

— Ты хорошо говоришь, — сказала Хюррем. — Точно.

— Я лекарь. Точность — привычка.

— Нет, — снова то же слово, тем же тоном. — Лекари бывают точными в теле. Ты точна в словах о людях. Это другое.

— Это от наблюдения, — сказала Вера. — И от того, что два года объясняла сложное людям, которые говорят на других языках. Учишься формулировать так, чтобы поняли.

Хюррем чуть улыбнулась — первый раз в этой встрече по-настоящему.

— И тебя понимают?

— Обычно. — Пауза. — Кроме случаев, когда не хотят понимать. Но это уже не проблема языка.

— Нет, — согласилась Хюррем. — Это другая проблема.

Они обе замолчали — и в этом молчании было что-то общее: понимание того, что некоторые проблемы одинаковы для обеих, хотя пути у них разные. Это был, поняла Вера, один из тех редких разговоров, в которых люди не объясняют друг другу очевидное — потому что очевидное уже очевидно с обеих сторон.

Она уходила со вторым новым пониманием за короткое время.

Первое было из первой встречи: русский язык звучит иначе, чем помнишь изнутри. Из любого языка, который долго не слышишь снаружи.

Второе — из этой. Хюррем здесь дома — не из-за гарема, не из-за Сулеймана только. Из-за того, что сделала это место своим изнутри. Это был не маленький выбор. Это был огромный выбор, сделанный тихо и без объявления.

Она думала о Смирне. О том, что Смирна тоже стала её домом так же — тихо, через работу, через Якоба и Рахель и Димитриса, через запах порта и виноград на решётке во дворе. Не потому что она это планировала. Потому что жила там, и жизнь — то, что ты делаешь каждый день — и есть дом.

Стамбул ещё не дом. Может быть никогда не станет. Но это хорошее место для работы, и в нём есть люди, с которыми можно говорить на первых языках. Это уже немало.

В конце мая она записала в итоговую тетрадь:

«Май 1523. Хюррем — две встречи. Медицинская часть: стабильна, рекомендации выполняются, сон улучшился. Повторный визит через месяц если ничего не изменится.

Остальное — не медицинское, но тоже важное.