Макс Серов – Берег двух солнц - "Город двух имен" (страница 16)

Служанка принесла чай — без спроса, просто поставила и ушла. Это был знак: встреча продолжается.

Они сидели с чаем — две женщины, которые говорили по-русски в мае 1523 года в гареме Топкапы. Это была ситуация, в которой обе могли выбрать: стать официальными друг для друга или остаться чем-то другим. Хюррем сделала выбор первой.

— Ибрагим-паша прислал тебя, — сказала она. По-турецки теперь — чуть официальнее.

— Да.

— Чтобы проверить, как ты себя ведёшь?

Вера посмотрела на неё.

— Скорее всего.

— Он умный человек, — сказала Хюррем. — Иногда слишком умный.

Вера не ответила. Это была территория, на которую она не входила — придворные суждения о придворных людях в присутствии пациента. Хюррем увидела это молчание и кивнула — приняла.

— Что ты думаешь о нём? — спросила Хюррем. По-русски снова, тихо.

Вера подумала. Честный ответ требовал осторожности — не потому что она боялась сказать неправильное, а потому что думала о человеке, о котором говорила.

— Он думает по-гречески, — сказала она наконец. — Это значит, что его первый язык — детство. Парга, море, рыбный рынок. Когда мы разговариваем по-гречески, мы оба — немного другие.

Хюррем смотрела на неё.

— Ты наблюдательная, — сказала она. Без акцента похвалы — как констатацию.

— Я лекарь. Наблюдение — это работа.

— Нет. — Хюррем немного покачала головой. — Лекари наблюдают тело. Ты наблюдаешь человека. Это другое.

Вера приняла это. Не потому что это был комплимент — потому что это было правдой, и правда из чужих уст звучала иначе, чем из собственной.

* * *

Разговор перешёл — не резко, постепенно, как переходят разговоры, когда двое перестают держать дистанцию и ещё не решили насколько близко.

— Тебе здесь трудно? — спросила Хюррем. По-русски.

— По-другому, чем ожидала, — ответила Вера. — Сначала думала что трудно будет язык. Оказалось — язык не главное.

— А что главное?

— Читать правила. Не те, которые говорят вслух. Те, которые молчат.

— Да. — Хюррем смотрела в окно — на цветущее дерево во дворе. — Здесь очень много молчаливых правил.

— Ты давно научилась их читать?

— Быстро научилась. Когда другого выхода нет — быстро учишься.

Это было сказано без горечи — просто как факт, которому давно прошло время болеть. Вера слышала эту интонацию у людей, которые прошли через тяжёлое и сделали из него часть себя: не забыть, не простить в смысле разрешить, просто принять как то, из чего ты сделан теперь.

— Ты скучаешь по дому? — спросила Вера. Это был вопрос, который она редко задавала первой — слишком личный для первой встречи. Но что-то в этом разговоре сдвинуло её порог.

Хюррем помолчала долго.

— По какому дому? — сказала она наконец. — Того дома больше нет. Это был другой человек.

— Понимаю, — сказала Вера тихо.

— Ты понимаешь, — согласилась Хюррем. Без вопроса.

Они замолчали. Это было молчание, в котором не нужно было ничего говорить — оба его смысла были уже сказаны: я была в другом месте, ты была в другом месте, мы оба здесь. Это — достаточно для того, чтобы понять друг друга в главном.

— Разные пути, — сказала Хюррем через время. По-русски. — Твой — через знание. Мой — через другое.

— Да.

— Ты думала об этом? — Пауза. — Что было бы, если...

— Думала, — сказала Вера. — Не часто. — Она помолчала. — Мне кажется, это вопрос без ответа. Условие было другое. Мы разные люди в разных условиях. Сравнивать — неправильно.

Хюррем смотрела на неё.

— Умно, — сказала она. — Некоторые люди тратят годы на этот вопрос.

— Я тратила. В первый год. Потом перестала — не потому что не хотела думать. Просто поняла, что он потребляет силы, которые нужны на другое.

— На что?

— На работу. На то, что происходит здесь.

— Здесь — в Стамбуле?

— Здесь — в любом месте, где я оказываюсь. Здесь — это всегда настоящее место. — Пауза. — Я долго училась это понимать. Ещё учусь.

Хюррем молчала секунду. Потом:

— Ты не жалеешь?

Вера подумала честно. Это был вопрос, который она задавала себе сама — не часто, но честно, когда позволяла.

— О некоторых вещах — да. — Пауза. — О других — нет. И не уверена, что сумела бы жить иначе. — Она смотрела в окно. — Это трудно объяснить. Когда живёшь какой-то жизнью долго — начинаешь думать, что другая жизнь была бы другим человеком. Не тобой, лучше или хуже. Просто другим.

Хюррем слушала.

— Я понимаю это, — сказала она тихо. — Я тоже думала об этом. Рогатин, дом, семья — это другой человек. Тот человек умер давно. Я — другой.

— Но ты помнишь тот язык.

— Помню. — Маленькая пауза. — Это единственное, что осталось от того человека. Язык и несколько запахов. Трава после дождя. Хлеб из печи.

— Да, — сказала Вера. Просто да — без добавлений. Потому что добавления были бы лишними.

За окном цветущее дерево стояло в полной неподвижности — ни ветра, ни движения. Белые цветы на синем небе. Май.

* * *

— Ты лечишь людей, — сказала Хюррем. Уже по-турецки, чуть официальнее. — Это твой путь здесь.

— Да.

— Мой — другой.

— Знаю.

— Ты не осуждаешь?

Вера смотрела на неё прямо.

— Нет. — Пауза. — Ты выжила и выбрала путь, который был возможен. Я выжила и выбрала другой. Оба пути — из одного материала: из необходимости, из ума, из того, что умеешь.

Хюррем смотрела на неё долго. Что-то в её лице было — не трогательным, Вера не стала бы использовать это слово. Точным. Как будто она только что услышала формулировку того, что сама давно думала, но не называла вслух.

— Хороший лекарь, — сказала она наконец. Это тоже было не комплиментом — констатацией.

— Стараюсь быть.