Макс Пембертон – Сочинения в двух томах. Том 1 (страница 61)

— В эту ночь навряд ли, это можно почти с уверенностью сказать. Но что они надумают завтра, одному Богу известно. Конечно, ваш друг, быть может, управится с ними как-нибудь. Ведь это черт, а не человек! Не так ли?

Хотя Кэлли вел раньше довольно бурную жизнь, но, как у всякого истинного американца, чувство уважения к женщине жило в его душе, и теперь Джесси всецело овладела им; он следовал за нею, как пес, а когда вахта сменилась и он ушел к себе, думы его продолжали принадлежать ей.

Из всех странных происшествий этой ночи, быть может, ничто не было столь удивительно и странно, как то, что в определенное время часовые и вахтенные сменились в строгом порядке, как будто на судне ничего не произошло. Тела убитых были сброшены в море; в машинном отделении механики делали свое дело; только на палубе кое-где виднелись темные пятна — следы крови еще не успели смыть.

Когда рассвело, и тогда никто не упоминал о вчерашних событиях иначе, как только шепотом. Фентон, как всегда, невозмутимо и спокойно шагал по мостику, а старший механик у лесенки курил свою утреннюю трубочку. Весь экипаж выстроился на палубе в полном порядке, как бы ожидая расправы и вместе с тем надеясь, что она наступит еще не сейчас.

Мюрри почти не сомкнул глаз в эту ночь, и солнце едва взошло, как он открыл глаза и увидел Джесси у своего изголовья.

— Что же Фентон смотрит, что позволяет вам оставаться здесь, когда вам давно пора отдыхать? Джесси, как можно быть столь неблагоразумной! Где же Фентон?

— Мистер Фентон на мостике, — сказала Джесси, — и я сейчас пойду спать, если вы мне позволите сделать вам перевязку! Надеюсь, вам теперь лучше, Мюрри? Я только хотела узнать, как вы себя чувствуете.

Мюрри Вест откинулся на подушки, и глаза его остановились на мгновение с чувством невыразимой нежности на девушке, но он в ту же минуту спохватился и ответил:

— Благодарю, Джесси, мне гораздо лучше. Давно ли вы здесь?

— Я спустилась к вам после того, как сменились вахтенные! — отвечала девушка.

— Это было очень неразумно, Джесси! Конечно, я это очень ценю и очень тронут вашей добротой. Скажите Фентону, что я сейчас приду. Это судьба послала нам такого человека, Джесси! Ведь вы верите в наше счастье? Я верю! Что-то говорит мне, что я вызволю вас из беды! Однако мне необходимо поговорить с Фентоном. Когда мы зайдем в какой-нибудь порт, непременно будет произведено следствие. Нам необходимо обелить, сколько возможно, экипаж и взвалить всю вину на того помешанного. Я очень рад, что он убит не мной, а его заколол один из его людей, этого не следует упускать из виду. Полагаю, что теперь вам нечего опасаться, хотя, не скрою, опасность еще не совсем миновала. Но могу с гордостью сказать, что в это трудное время я имел подле себя самую мужественную маленькую американку!

— Это неправда, Мюрри! Я вовсе не мужественна! Я была до того напугана всем происходящим, что у меня не хватило даже сил сказать вам об этом. У меня теперь в голове какой-то туман, мне кажется, что это вовсе не я, а какая-то другая девушка, которая все это видела, слышала и пережила, а настоящая Джесси Голдинг спокойно спит в своей каюте на пароходе, следующем в Лондон. Я даже не спрашиваю себя, живы ли наши друзья и спутники… Как вы думаете, Мюрри, живы они?..

— Я ничего не могу сказать, Джесси! Я сам постоянно спрашиваю себя, жив ли мой приятель Лэдло? Бедняга, ему тяжело будет без меня, если он уцелел. Вы знаете, это самый слабый, самый беспомощный мужчина, какого я когда-либо встречал в своей жизни, и вместе с тем я любил его, хотя и сам не знаю за что. Я бы много дал, чтобы он был жив!

Это доброе чувство Мюрри к своему другу отнюдь не повредило ему в мнении Джесси, но ей становилось досадно и больно, что этот человек говорил о любви к другу и никогда ни одним словом не хотел намекнуть ей о любви к ней. Почему он молчал? Как легко было бы у нее на душе, если бы он хоть раз только сказал ей: «Я люблю тебя», но он не говорил этого, и она уже потеряла надежду, что эти слова когда-нибудь будут произнесены между ними.

ХIII

ВЫЗОВ

Какой-то старый, опытный моряк заметил, что матросы на судах весьма походят на стадо овец в том отношении, что они способны проделать любую самую безумную штуку при случае, не задавая даже себе вопроса, для чего, зачем и к чему это приведет. Как овцы, они вдруг кидаются в какую-нибудь щель в изгороди или заборе, без всякой надобности, рискуя свалиться в пропасть. Но если нет такой щели, то и те и другие будут смирно пощипывать травку на пастбище, не помышляя ни о каких стремительных скачках и прыжках. То же самое произошло и на пиратском судне, где люди собрались у общего стола на другой день после разыгравшейся страшной трагедии и рассуждали о вчерашних событиях так же спокойно и беззаботно, как о каком-нибудь самом обычном балаганном представлении, которое они уже видели не раз. Они вчера последовали за капитаном Кингом на мостик потому, что это было естественно, а затем покинули мостик по столь же основательной причине. Но теперь, когда совершившееся стало фактом и утро протрезвило их, а молчаливый Фентон стоял на вахте, все они снова стали овцами, мирно пасущимися на своем лугу и не способными к какому бы то ни было резко выраженному суждению или решительному поступку.

Трое из них приняли на себя роль представителей и выразителей общего мнения. Один из них был немец — и старый плотник Джо, боцман Бэтс, юнга Ватсон, а также и все остальные внимали ему с благоговением. Вопрос, который следовало теперь решить, был весьма важный: следовало ли дозволить Фентону свободно расхаживать по палубе и распоряжаться по своему усмотрению судьбой судна или же прикокнуть его немедленно и отправить вслед за покойным шкипером, то есть капитаном?

— Вот он посмотрел на вас, — сказал немец, — и вы убежали, как малые дети! Почему? Разве он такой большой и сильный? Нет, но все вы трусы, и я вам говорю, что в Каракасе все вы будете качаться на крепких веревках!

Старый Джо покачал головой и запихнул себе в рот громадную жвачку табака.

— Это так, — согласился он, — глуп я был, что записался на это судно! Ну, да все одно! Где все, там и я, только кто мне скажет, где я буду завтра?

— Да, конечно! — подхватил Бэтс. — Но дело в том, товарищи, что капитан Кинг был мерзкой дрянью, что тут говорить, черного белым не назовешь. Я, конечно, не брошу камнем в человека, который выпьет лишний стаканчик — видит Бог, мы все не прочь, но если человек напивается до того, что может раскроить голову повару его сковородкой или кастрюлей, то воля ваша, надо что-нибудь сделать против этого. И ко мне, и к вам он тоже был нехорош, это доказывают и те бумаги, что находятся в моих руках. Конечно, он умел говорить хорошие слова, но все это была ложь. Вы все знаете, что это была ложь… Он уверял нас, что нам предстоит просто увеселительная прогулка, что груз свой мы мирным, добрым порядком сдадим в Каракасе и что мы столько заработаем на этом, что каждый из нас будет в состоянии купить кабачок по возвращении из плавания. Ну а на деле я бы за грош продал теперь свой кабачок!

И он сердито стал набивать и раскуривать свою трубку, а юнга Ватсон между тем с большим жаром рассказывал китайцу-матросу подробности смерти капитана.

— Я видел, как прошел нож! Вот так! — и он провел ногтями по шершавой доске стола. — И затем он протянул ноги. Но так как он отхлестал меня вчера, то мне было все равно. Он постоянно гонял меня своим проклятым арапником, я весь исполосован синяками и рубцами от спины до подбородка!

— И поделом тебе, мерзкий мальчишка! — проворчал старый Джо. — Какое тебе дело до этого, такому молокососу! Пошел наверх, да посмотри, не нужен ли ты мистеру Фентону, а кстати, ты, может, услышишь, что они там говорят. Я тебе целый сикспенс подарю, если ты сообщишь нам что-нибудь стоящее!

Боцману Бэтсу такое вознаграждение показалось излишней щедростью, а немец выслушал его с нескрываемым презрением…

— К черту твои сикспенсы! — воскликнул он. — Поднимите только германский флаг на судне, и все мы останемся целы и невредимы. Немецкие матросы поддержат нас, без сомнения, это говорит здравый смысл!

— Какой тут здравый смысл? — возразил Бэтс. — Все мы попали в яму, и никакой германский флаг нас не спасет. А я говорю вам, что Фентон мог бы обелить нас, если бы захотел! Что же удерживает нас от сближения с ним? Вот что я желал бы знать! Все мы попали в беду, и Фентон заодно с нами. Кто же его спасет и обелит? Ведь и ему грозит та же веревка, что и нам. Кто за него заступится, спрашиваю я? Уж конечно не германский флаг и не китайский. Мы пойманы в ловушку и так и сяк, и я говорю вам, что дело наше плохо!

Все утвердительно закивали головами, но, в сущности, ни один из этих беспечных взрослых младенцев не был в состоянии дать себе полный отчет в случившемся и поставить печальные факты в должное отношение к своей личной жизни. Все они были бунтовщики на полупиратском контрабандном судне, везущем оружие в Венесуэлу, и потому всех ждала виселица. Они это прекрасно знали, но между тем дайте вы им по доброй трубке табаку, по полной миске горячей похлебки и по кружке хорошего кофе, и все они готовы сейчас же забыть о завтрашнем дне.