Макс Мах – Волк в овчарне (страница 4)

Ближе к полудню, он вышел к речке побольше, пошире прежних и поглубже, но все еще не настолько глубокой, чтобы нужно было плыть. По ней Эрвин прошел примерно километр вверх по течению и остановился, обнаружив нечто вроде небольшой заводи, скрытой от противоположного берега кустарником и ельником. Там он развел наконец костер, постирался, чуть-чуть поел, мелко накрошив себе немного подсохшего хлеба и четверть круга колбасы, запил водой из ручья и, забравшись в спальный мешок, завалился спать. Спал, впрочем, плохо. Боль во всем теле, зуд в деснах и голод мешали заснуть по-настоящему. И все-таки Эрвин отдохнул и, напившись воды раз уж не мог нормально поесть, отправился в дорогу.

Он шел всю ночь напролет, делая лишь небольшие перерывы максимум на четверть часа каждый. Темп ходьбы был убогий, но он все-таки шел, постепенно удаляясь от чугунки в южном направлении. Была надежда, что, когда его начнут искать, поиски развернутся к востоку и западу от стоянки, вернее, от места, где найдут тела. И, если ему повезет, и поисковики не наткнутся на его настоящий маршрут, он успеет уйти достаточно далеко, а у них не будет достаточно много людей, чтобы искать его везде.

К сожалению, не зря говорится, про «гладко было на бумаге». План был хорош, но, не учитывал двух важных обстоятельств. Во-первых, если Эрвин думал, что уже пошел на поправку, то он глубоко ошибался. То ли лекарь ошибся, то ли организм у этого Алёксы имел какие-то непредвиденные особенности, но боли не проходили, а временами даже усиливались. Причем, иногда больше болел, скажем, живот, а в другой момент едва ли не разваливались колени, локти и плечи. А во-вторых, Эрвин, конечно, не помнил, - а скорее всего, никогда и не знал, - насколько населенными были Вологодская и Архангельская области в его мире, но в Гардарики это оказался совершенно дикий край. Даже при его черепашьей скорости и необходимости делать по временам долгие остановки, за две недели, он явно прошел никак не менее двухсот километров, но нигде не встретил ни единого признака цивилизации, если не считать, разумеется, того одинокого самолета, который пролетел над тайгой на третий день пути. Не было ни вырубок, ни линий электропередачи, ни проселков. Ничего. Одна лишь тайга вокруг и огромное количество непуганого зверья. С одной стороны, хорошо. Выследить его здесь крайне сложно, даже если кто-нибудь станет тратить на поиски и так наверняка невеликие ресурсы. А с другой стороны плохо, потому что самому ему охотиться было нечем, даже самодельное копье вряд ли поможет против кабана или, не приведи господи, медведя. Просто сил не хватит. Руки-то слабые, куда ему с копьем на вепря! А вот сам он легко мог стать добычей, если не кабанов или медведей, то уж точно, что волков или рыси.

Еду он себе в основном добывал рыбалкой и силками. Рыбы в речках и озерах было много и ловилась она легко. Силки через раз тоже приносили добычу. Обычно это были зайцы, но один раз в ловушку попал бобер, а в другой – белка. Мясо Эрвин, прежде всего, варил. Бульон его организм принимал на ура, а вот жевать по-прежнему было тяжело. Тем не менее, если резать мясо на маленькие кусочки, то кое-как, пусть и недостаточно прожеванное, оно все-таки попадало в желудок. Правда, соль и перец кончились достаточно быстро, Эрвин же не планировал настолько долгий таежный поход. Однако, вспомнив курс выживания в спецназе ВДВ, он нашел замену соли. Дубы в этой местности не росли, но один все-таки попался на второй день пути. Так что соль ему заменила дубовая зола. Паллиатив, конечно, но дареному коню в зубы не смотрят, не правда ли? А еще в весеннем лесу можно было найти кислицу[22], молодую крапиву, корни чертополоха и корни рогоза[23]. Еще пару раз попадались сморчки, которые он сварил вместе с зайчатиной. Получилось вкусно и питательно. Вообще, в весеннем лесу было много еды. Не вся она была симпатичной на вид, но, если бы прижало по-настоящему, то в дело пошли бы и муравьи с лягушками и молодые сосновые побеги. К слову сказать, отвар из сосновых иголок он делал за эти дни не менее четырех раз. Варил и пил, чтобы не заработать цинги.

Вообще-то, если бы не физическая слабость и гуляющие по телу боли, то путешествие можно было бы счесть вполне сносным. Единственными настоящими врагами для него были волки и рыси, но днем они не охотились, а ночи он теперь проводил на биваках рядом с огнем. И все-таки пару раз его накрыло-таки волной ужаса, когда Эрвин пересекся с большой семьей кабанов, которую возглавлял довольно крупный и грозный на вид секач. Он был большой, наверняка под двести килограммов живого веса и вооружен весьма опасными на вид клыками. Пуля из револьвера вряд ли обладает достаточной останавливающей силой, чтобы рассчитывать на нее в противостоянии с таким огромным и сильным зверем. Но, к счастью, Эрвин кабанов не заинтересовал и не напугал, и они спокойно прошли мимо. А во второй раз Эрвин вышел дуриком прямо к месту рыбной ловли проснувшегося от зимней спячки медведя. Однако, и тут бог миловал, медведя он не заинтересовал. С волками же он лично не встречался, но слышал их злобный вой каждую ночь.

Так прошло три недели, но, возможно, даже чуть больше, так как Эрвин явно пару раз сбивался со счету. И вот в середине очередного дня он поднялся на плечо скалистой сопки, обходить которую было дольше и труднее, чем подняться и спуститься, и увидел вдали реку и нечто, похожее на форт времен существования американского фронтира. Река была широкой и полноводной, оба ее берега были покрыты дремучим лесом, а дом, стоящий на высоком берегу, был обнесен тыном из вертикально вкопанных в землю заостренных бревен. Приближаясь затем к этому «форту», Эрвин заметил, что и сложенный из бревен терем, и частокол вокруг него выглядят старыми и порядком обветшавшими, но, тем не менее, крепостица явно не была заброшена. Над печной трубой, - одной из трех, венчавших вальмовую крышу[24], - вился дымок, и пара застекленных окон на втором этаже терема были распахнуты настежь.

К этому времени Эрвин несколько окреп, да и боли не то, чтобы отступили, но заметно ослабли. Выросли зубы, и он понял наконец, что именно с ним происходило. Сейчас, когда боль уже не застилала сознание, он трезво оценил то, что случилось с этим телом. Алёкса Устяжан покинул его не просто так. Для этого имелась веская причина, и причиной этой была смерть. Вот только вместо Алексея Устюжанина в мертвое тело вселился Эдик Гринев, и магия, изначально принадлежавшая этому несчастному парнишке, взялась латать порушенный организм, принимая нового хозяина. Вероятно, вначале исцелению подверглись внутренние органы и наиболее жестокие переломы костей. Но было похоже, что магия не может починить все и сразу. Наверняка первым делом она запустила сердце, почки и печень, но не излечила их полностью, а лишь обеспечила их работу на самом примитивном уровне. Поэтому лекарь в больнице, нормально осмотревший Алёксу лишь на третий день, счел парня более или менее здоровым, но, на самом деле, работало все не блестяще, отсюда и скверное самочувствие, слабость и спутанность сознания. Кости срослись, но исцеление не произошло мгновенно, и все это время они, разумеется, болели. Сейчас же больше, чем через месяц после переселения души оттуда сюда, Эрвин чувствовал себя пусть и не лучшим образом, но кровью больше не писал, ел нормальную пищу и хорошо усваивал съеденное. Преодолел слабость, немного окреп и определенно начал восстанавливать былые кондиции, имея в виду не Устюжанина, а Гринева. Комплекция у них, конечно, была разная, но Алексей был молод и, возможно, у него все было еще впереди. А пока, проделав довольно долгий и сложный путь, Эрвин впервые вышел к человеческому жилью.

Дойдя до ворот, он позвонил в колокол, подвешенный прямо на одно из крайних бревен палисада. Ждать пришлось долго, но, в конце концов, ворота открылись и к Эрвину вышел высокий кряжистый старик. По кондициям он был близок к тому, каким был где-то когда-то Эрвин Грин. Время, конечно, взяло свое, но старик, по всему, был все еще крепкий. Волосы седые, длинные, заплетенные в косу и связанные кожаным шнурком. Борода короткая, попросту обкорнанная удобства ради, и тоже седая. Лицо обветренное, темное, изрезанное морщинами и шрамами, но глаза ясные. Светло-серые, почти прозрачные, внимательные глаза.

- Откедова идешь, паря? – спросил старик, не здороваясь.

- Издалека, - ответил Эрвин. - Три недели в пути, а может, и больше. Я счет дням потерял. Поначалу совсем плох был.

— Это да, - кивнул старик. – Вижу. За дело хоть били?

- Поверишь, - грустно усмехнулся Эрвин, - не помню. Память начисто отбили. Свое имя и то с трудом вспомнил. Хорошие люди снабдили вещами в дорогу и подсадили на товарняк. А дальше… То ли они перепутали, то ли я сам начудил, когда еще не соображал, но уехал я совсем не туда, куда собирался.

- Вона как, - покивал старик. – А ты знаешь, милок, сколько верст отседова до чугунки?

- Так я же и говорю, - пожал плечами Эрвин. – Я мест этих не знаю. Охранники ссадили с поезда и оставили на рельсах.

- Чего ж, не пошел по рельсам? – задал старик правильный вопрос.