Макс Мах – Кормить досыта (Игра в умолчания 2) (страница 28)
"С тех пор прошло сорок три года…"
Приходилось признать, что идея, возможно, не так хороша, как ему показалось в начале. За сорок три года хранения деньги могли закончиться, и начала расти пеня, так что, очень может быть, Герт окажется должником Гелмриха, и сундучок черного дерева так и останется у банкира…
***
Ждать пришлось долго. Уже смеркалось, и в углах комнаты собрались густые тени, когда возвратился банкир. Служащие внесли в кабинет черный сундучок – он оказался меньше, чем помнилось Герту, - и почтенного вида гроссбух[1].
– Что ж, - Гелмрих заговорил только тогда, когда дверь за служащими закрылась, и они с Гертом остались наедине, - итог таков. Ваш дед, господин де Бурнонвиль, оставил эту вещь, - он указал на сундучок, - моему деду двадцать третьего дня месяца лютня 1606 года, о чем имеется собственноручная запись мастера Якова Гелмриха в нашей семейной книге.
- Не в этой, - кивнул он на гроссбух, - в другой. В записи сказано, что формального договора между сторонами заключено не было, но мастер Яков принял на себя обязательства, из уважения к ремеслу и… - банкир, говоривший до этого ровным деловым тоном, неожиданно прервался и, сделал усилие, словно бы, проглотил комок, вставший в горле.
- Видите ли, господин де Бурнонвиль, судя по записям моего деда, он едва ли не боготворил господина д'Грейяра. Вот видите, я способен произнести это имя вслух!
– Вы республиканец? – Герт с удивлением осознал, что в королевстве Кхор до сих пор живут настоящие республиканцы, вроде тех, кто устроил против него заговор в 1607 году.
– Да, я республиканец! – с вызовом ответил Гелмрих. – Я проклинал имя вашего деда, господин де Бурнонвиль, с тех пор, как узнал эту историю. Но сегодня я прочел записи моего деда и приписки, сделанные рукой моего отца, и понял, что я их совершенно не понимаю.
– Пусть вас утешит тот факт, что я своего деда тоже не понимаю, - пожал плечами Герт.
Ну, не начинать же спор с банкиром? И о чем, о лучшем устройстве государства?
– Да, да! Вы правы! - кивнул Гелмрих. – Извините! Я несколько увлекся. Итак. Вместе с вещью, оставленной на хранение, ваш дед вручил моему деду сто двадцать золотых империалов, которые в то время стоили примерно две с половиной кхорские марки. Разница в весе, проба, обменный курс… Так вот, деньги были оставлены, как и эта вещь, - жест в сторону сундучка, - без всякого формального договора, составленного согласно принятым в то время правилам. В этой связи, мой дед, мастер Яков Гелмрих, рассудил, что деньгам негоже лежать под замком. Деньги должны работать, принося доход.
– То есть, он отдавал эти деньги в рост? – о такой возможности Герт даже не думал. Насколько он помнил, деньги он отдал не на хранение и не в рост…
"Или все-таки на хранение?" – увы, но за долгие годы, прошедшие с тех пор, детали истории начисто забылись. Герт просто не помнил, что сказал тогда Гелмриху, о чем попросил, или что приказал.
"Да, и не суть важно!"
- Да, именно так! – подтвердил его догадку банкир. – Деньги отдавались в рост, но ежегодно мастер Яков взимал с доходов одиннадцать процентов за ведение дел, и брал одну золотую марку в счет оплаты за хранение вашего имущества. Все операции записаны в этой книге.
– Не думаю, что мне захочется ее почитать, - покачал головой Герт. – Так что, давайте сразу перейдем к итогам.
– Итоги! – кивнул Гелмрих. – Как пожелаете. Только учтите, что кроме удачных лет случались и неудачные. К тому же деньги неоднократно пропадали во время военных действий… Контрибуции, конфискации, списание долгов, грабежи…
- Я понимаю, - остановил банкира Герт. – Что-нибудь осталось?
– Триста десять золотых марок и немного серебром.
– Я могу получить эти деньги?
– Разумеется! Хотите прямо сейчас?
– Да, пожалуй.
– Хорошо, я тотчас распоряжусь! А что делать с сундуком?
– Я его заберу, но если позволите, я хотел бы взглянуть на его содержимое прямо сейчас.
– Тогда я вас, пожалуй, оставлю одного. Пойду, распоряжусь, чтобы приготовили ваши деньги.
Гелмрих вышел, и Герт снова остался в одиночестве. Впрочем, на этот раз у него были вино и зажженные свечи.
"Что ценного могло быть в моей спальне и кабинете? – подумал он, сдвигая засов, удерживающий крышку. – Я и не жил там почти. Бывал пару раз, кажется… И это все!"
И в самом деле, по первому впечатлению Берт мог и не стараться. Несколько золотых вещиц, бог весть, как попавших к нему в дом, фигурки животных из поделочного камня, старинный кинжал с рукоятью украшенной серебром и самоцветами, еще какая-то шелуха. Вещи недорогие, и Герту совершенно незнакомые. Не семейные реликвии, одним словом. Не подарки любимой женщины. Всякая ерунда и еще пачка пергаментов. Дарственная на владение, патент землевладельца, выданный имперским судом, какие-то купчие и старые письма, и даже брачный контракт.
"Быть этого не может!" – удивился Герт, развернув небольшой пергаментный свиток с цветными печатями на шелковых лентах.
Он давно уже забыл эту печальную историю, не вспоминал о ней годами, и вдруг, на тебе! Брачный контракт и…
"Точно!" – среди документов нашлась и пергаментная полоска, исписанная мелким округлым почерком.
Черная тушь, западнорештанский диалект и оттиск печати с изображением журавля – собственноручное свидетельство жреца храма Аттерской Благодати о заключении брака между Герардусом д'Грейяром владетелем Сагера и девицей Анной ен Шайн.
"Уму непостижимо! И как все это попало в Бьеф?!"
Кажется, и свидетелей не осталось. Кальт убит на дуэли. Людвиг погиб в бою…
"Как давно! Боги, как давно!"
Бракосочетание произошло в маленьком городке в верховьях Аттера, названия которого Герт не помнил. Ему было тогда семнадцать, и, значит, дело происходило в 1585 году.
"Все точно!"
Жрец дату бракосочетания не записал, отметив лишь, что
Итак, это правда. Он женился в 1585 году, в первый и последний раз, связав себя брачными узами. Женился по любви, не получив на то отцовского благословения. Ему было семнадцать. Анне, наверное, лет четырнадцать, но могло быть и меньше. Красивая девочка, хотя Герт и забыл, как она выглядела на самом деле. В памяти остались лишь слова.
Герт тряхнул головой, отгоняя мрачные видения, сунул бумаги в карман, и хотел уже закрыть сундучок, когда его взгляд упал на кисет из рыжей замши. Он не помнил этого мешочка, не знал, что в нем находится, и развязал его лишь по какому-то смутному наитию. Развязал, перевернул, и ему на ладонь выпали массивный перстень с печаткой и хорошо узнаваемая золотая цепь ленточного плетения…
***
Шенка Герт нашел в том самом трактире, на который указал ему днем. Тот сидел один за дальним от входа столом, курил трубку, пил вино и смотрел, как пляшет пламя на поленьях в очаге. Герт подошел к нему и без слов поставил сундучок на стол.
– Получилось? – спросил Шенк, поднимая взгляд.
– Получилось, - Герт подсел к столу и жестом подозвал трактирщика, показав на пустые кружки, выстроившиеся перед Шенком. – Мы имеем триста золотых марок, и еще кое-что можно будет выручить за золотые побрякушки. – Указал он на сундучок. – Ерунда всякая, если честно, но все же
– Триста марок – большая сумма.
– Я рассчитывал на большее.
– Тебе виднее!
- Ты прав, - согласился Герт.
Посидели, молча, не глядя друг другу в глаза.
– Не хочу тебе врать, Шенк! – сказал, наконец, Герт. – И правду сказать не могу. Что будем делать?
– Это хорошо, что не хочешь врать, - Шенк перевел взгляд, смотрел теперь Герту в глаза. – Вообще, ничего сказать не можешь?
– Похоже, что так, - пожал плечами Герт и взял у подошедшего трактирщика кружку. – То, что я знаю наверняка, не скажу, потому что нельзя. Не я положил запрет, не мне его и снимать. Скажу лишь, что есть вещи, о которых не стоит говорить даже с самим собой.
– Магия?
– Магия, и давай не уточнять, чья.
– Серьезное дело.
– Серьезней некуда! – согласился Герт. – Но это, Шенк, только часть правды.
– Продолжай!
- Есть и другая правда, - вздохнул Герт.
Он пытался быть искренним, поскольку не хотел разрушать возникшую между ними дружбу. Но рассказать все, как есть, он тоже не мог. А ведь Шенк, если они все-таки останутся друзьями, по любому увидит и услышит такие вещи, что не сможет не задуматься. А задумавшись, наверняка, начнет задавать вопросы.
– Есть опасная правда иного рода, - попытался объяснить Герт. – Она опасна для меня и для тебя. Для нас обоих. И лучше, если у тебя не будет даже самого ничтожного шанса проговориться или сказать лишнее. Здесь или там, трезвым или пьяным, назло или во благо. Да, по простоте душевной, в конце концов!
– Все настолько серьезно? – спросил явно удивленный его горячностью Шенк.
– И не спрашивай!