Макс Курабье – Карточный домик (страница 3)

Петров смотрел на него с ужасом.

– У меня… нет больше ничего…

– Вспомни, – Алексей пристально глядел ему в глаза, словно гипнотизируя. – Ты же бухгалтер. У тебя есть доступ. Временный заем. Мы же удвоим. Вернешь все утром, и никто не заметит.

Петров побледнел еще сильнее, затряс головой.

– Я не могу… Это чужие…

– Это билет назад, Семен! – Алексей сжал его плечо. – Билет к той жизни, о которой ты мечтаешь. Или ты хочешь остаться нищим, обобранным как липка? Сейчас все вернем. Сейчас!

Петров закрыл глаза, его трясло. Он боролся с собой, и Алексей видел, как рушится последняя преграда.

– …Есть, – прошептал он, сдаваясь. – Много. Но не мои…

– Идеально, – Алексей отпустил его плечо. – Сейчас все вернем. Мы ведь не полагаемся на удачу, помнишь? Удваиваем и возвращаем!

Они вернулись к столу. Петров, с мертвой хваткой сжимая фишки, купленные на чужие деньги, смотрел на Алексея как на спасителя. И когда тот подал условный знак, Петров, не колеблясь, пошел ва-банк. Все до последней фишки.

Карты открылись. И на этот раз лучшая комбинация за столом была у Алексея. Он сорвал огромный банк, оставив без штанов весь стол. Он не удвоил, а даже утроил вложения Петрова. Семен, глядя на это, сначала не понял, а потом на его лице расплылась улыбка облегчения. Они же в паре! Они победили! Он повернулся к Алексею, ожидая своей доли, похожий на пса, принесшего хозяину мяч…

Алексей встал, подошел к нему и наклонился к самому уху. Его голос был безжалостным шепотом лезвия.

– Спасибо, Семен. Урок окончен. Именно так Призраки заманивают коз, которых находят в пошарпанных барах. Сначала дают поклевать зернышек… а потом стригут дочиста.

Петров медленно поднял на него глаза. В них не было ни ненависти, ни злости. Было лишь пустое, ледяное понимание. Он все понял.

Встав и не проронив ни слова, он пошел к выходу, пошатываясь, как раненый зверь.

Алексей наблюдал за ним с холодной улыбкой, перекатывая между пальцами золотую фишку. Он видел, как Петров вышел на ночную улицу, как остановился на тротуаре, глядя в поток фар. И тогда случилось то, чего Алексей не ожидал.

Петров сделал шаг вперед. Еще один. И бросился под колеса грузовика.

Визг тормозов разрезал ночь, слившись с глухим, костлявым звуком удара.

– НЕТ! – крик вырвался у Алексея сам по себе. Холодная маска профессионала треснула в одно мгновение. Он бросился к выходу, сшибая с ног посетителей.

Тело Петрова лежало в пятне света фар, неестественно выгнутое. Алексей упал на колени рядом, хватая его за плечо. Холод. Неподвижность. Пустой взгляд, уставившийся в небо.

Руки Алексея сами потянулись к карману пиджака Петрова. Он нашел бумажник. Старый, потертый. Внутри – всего одна сторублевая купюра и фотография – девочка-подросток с большими, светлыми глазами, сидящая в инвалидной коляске. Она смотрела на него с улыбкой, полной доверия.

Алексей отшатнулся, выпустив из рук бумажник, словно его ужалила змея. Он сидел на асфальте в луже чужой крови, смотря на фото девочки, у которой он только что отнял всё. Впервые за долгие годы он почувствовал всесокрушающий, животный ужас.

Урок действительно был окончен. Но учителем в нем оказался не он.

Акт 2

СЦЕНА 1: ОСКОЛКИ

«Старый Свет» пах по-прежнему – затхлостью, кислым пивом и безнадегой. Но сегодня Алексей буквально утопал в нём. Он сидел за тем же столиком, где когда-то подсаживался к Петрову, только теперь перед ним стояла целая бутылка самого дорогого виски, какая нашлась за стойкой. На деле – всего лишь бленд, к тому же мерзотнейший на вкус – про односолодовый тут даже не слышали. Ему было плевать на вкус. Его целью было довести себя до беспамятства в попытке выжечь ледяную оскомину, въевшуюся в него с той ночи, когда Петров шагнул под грузовик.

Он пил тяжело, без удовольствия, большими глотками, словно выполнял неприятную, но необходимую работу. Деньги от «Айсберга» за работу с Петровым – толстая пачка пятитысячных купюр – почти буквально жгли карман, как грелка из раскаленных углей. Плоть, растерзанная металлом стала ценой за хрустящую бумагу.

Алексей сломал много судеб, но всегда плотно прикрывал за собой дверь, чтобы не видеть и даже не думать о последствиях, а теперь Смерть скользкими и холодными пальцами пощекотала ему где-то под рубашкой. И ладно бы, если бы смертью Петрова это всё и закончилось – Алексей, наверное, помучился бы немного, но пережил бы. В конце концов, он не мог не догадываться, что происходит с теми, чью жизнь он превращает в пепел, но теперь он точно знал, что у этой истории есть продолжение – жизни начинали рушиться по цепочке, как костяшки домино.

Пальцы, всегда ловкие, сейчас плохо слушались. Он с трудом вытащил из внутреннего кармана набитый банкнотами бумажник, открыл его и достал маленькую и изломанную в нескольких местах фотографию.

Девочка в инвалидной коляске со светлыми, прямыми волосами и огромными, доверчивыми глазами, смотрящими прямо в объектив, а теперь – прямо в него. Она смущенно и даже немного вымученно улыбалась ему с фотографии. На заднем плане высилось какое-то унылое здание, вероятно, интернат или больница. Петров за все их «дружеские» беседы несколько раз говорил о том, что его жена умерла пару лет назад – Алексей не вдавался в подробности, лишь сокрушенно кивал головой, отыгрывая роль «нового друга», но о дочери – ни слова. Никогда. Тишина. А теперь эта тишина кричала с фотографии. Он был уверен – это дочь. Сходство было слишком очевидным: подбородок, глаза, уязвимость, которую он так профессионально считал и использовал в отце.

Он вглядывался в снимок, но четкие линии расплывались, плыли. Виски делал свое дело, размазывая окружающий Алексея мир, делая его пустым и невзрачным, но пригодным для жизни.

Мимо, шаркая стоптанными балетками, прошла официантка – вечно уставшая женщина с невыразительным лицом в заляпанном пивными пятнами фартуке. Она несла поднос с пустыми стаканами, глядя куда-то внутрь себя.

И вдруг это тихое, гнетущее кипение внутри Алексея прорвалось наружу чистой, животной реакцией. Он сжал тяжелый рокс с остатками виски, рванулся с места и со всей дури швырнул бокал в глухую стену, завешанную пожелтевшими фотографиями забытых футбольных команд.

Грохот разбитого стекла прозвучал в баре как выстрел. Осколки, сверкая в тусклом свете, веером рассыпались по полу, по столикам. Официантка вздрогнула так, что пустые стаканы посыпались с подноса, окатив бар второй волной разбитого стекла, и, почти вжавшись в спиной в барную стойку, прижала поднос к себе, как щит. Ее испуганное лицо повернулось к Алексею.

В наступившей оглушительной тишине его собственный голос прозвучал чужим, хриплым и невероятно громким:

– Какая же я мразь!

Он стоял, тяжело дыша, глядя на россыпь осколков на полу. Потом движения его стали резкими, машинальными. Он достал бумажник, выдернул оттуда несколько купюр. Положил на стол – за виски. Сверху шлепнул пятитысячную, даже не глядя на замершую официантку.

– Это за испуг. И за…, – он обвел рукой помещение, словно показывая, за что именно.

Его пальцы на мгновение замерли над фотографией девочки, лежавшей на столе. Потом он почти с нежностью вложил ее обратно в бумажник и сунул во внутренний карман пальто.

Его мысли были роем ошалевших ос. Он не мог нормально думать – то ли из-за алкоголя, то ли из-за накатившего адреналина. Он просто знал кожей, костями, всей душой, если она вообще у него была – он обязан посмотреть на то, что натворил.

Может, чтобы убедить самого себя, что все не так страшно, и успокоиться.

Алексей резко дернул пальто со спинки стула и шагнул к выходу, одеваясь на ходу и не оглядываясь на всю эту пошлую декорацию своего падения. Дверь с визгом открылась и захлопнулась за его спиной, впустив в бар порыв холодного, отрезвляющего ночного воздуха.

СЦЕНА 2: ИЛЛЮЗИЯ ИСЧЕЗНОВЕНИЯ

Холодный воздух после бара обжег легкие, но протрезвляющий эффект оказался поверхностным, как иней на грязном асфальте. Тошнотворная волна от виски все еще накатывала изнутри, но тело, наученное годами, работало на автопилоте.

Алексей даже усмехнулся про себя, краем глаза отметив мелькнувшую в переулке тень. Как примитивно.

– Ну конечно, – прошептал он, и в этом шёпоте было лишь холодное раздражение. Он был активом Айсберга. Ценным и теперь, возможно – проблемным. А Айсберг всегда защищал свои активы как от внешних угроз, так и от внутренних сбоев. Но это внимание сейчас было лишним. И даже пьяный и расшатанный, он был не по зубам тому громиле, что следил за ним.

Этому фокусу он научился еще в детстве: кладешь монетку в левую ладонь, все видят, как пальцы смыкаются, зажимая монетку, но монетка уже в правой руке, которая якобы пуста. Монетка исчезает из поля зрения, чтобы материализоваться за ухом ошарашенного одноклассника. Иллюзия перемещения. Основа всего – управление вниманием. Алексей провернул то же самое, лишь увеличив масштаб до размеров человека в ночном городе.

Он исчез.

Во всяком случае, для приставленного хвоста.

Ускорять шаг было бы ошибкой. Это словно вывесить флаг с надписью «Я заметил слежку!». Нет, Алексей не хотел «сбрасывать хвост», он хотел сделать так, чтобы тот сам его потерял. Замедлившись у входа в темный, пахнущий кошачьей мочой переулок, без паузы, одним плавным движением он нырнул в его глотку. Тень проглотила его.