Макс Ковальски – 110 километров от мечты (страница 1)
Макс Ковальски
110 километров от мечты
ЧЕЛЯБИНСК. ТЭЦ. ПЯТНИЦА, 22:47
Первый раз Макс подумал о суициде, когда увидел цену на билеты до Владивостока.
Сорок тысяч туда, сорок — обратно. Восемьдесят, блядь, тысяч, чтобы посмотреть на море, которое, если верить отзывам на «Тонкостях», всё равно воняет дохлой рыбой и мазутом.
Он сидит на подоконнике. За окном — трубы ТЭЦ дышат паром, как больные драконы. Район называется «Красное поле». Поля нет. Красного нет. Только панельки, гаражи-ракушки и сугробы, которые не тают даже в июне. Говорят, из-за выбросов снег становится серым, как пепел. Макс проверял. Врут. Он просто грязный. Как всё здесь.
Телефон звонит.
Номер незнакомый. Макс смотрит на экран семь секунд. Потом нажимает «сбросить» и задерживает дыхание, будто звонок — это газ без цвета и запаха. Его друг Колян говорит, что он шизофреник. Его мама говорит, что он «просто чувствительный». Его отец говорит, что он дебил, потому что «в наше время мы боялись звонка из военкомата, а не спам-звонков с роботом-голосом».
Звонок повторяется.
Макс сбрасывает снова. Потом пишет в мессенджере: «Кто?»
Через минуту ответ: «Я тебя люблю. Скинь 500 рублей на киви-кошелек».
Он блокирует номер. Кладёт телефон экраном вниз. Смотрит в потолок. На потолке — след от протекшей трубы, похожий на карту Австралии. Макс мысленно переименовывает её в Австралию своих мечт. Там нет ТЭЦ. Там нет мамы с борщом. Там есть кенгуру и солнце, которое бьёт прямо в глаз, когда просыпаешься.
Но сначала надо получить загран.
ГЛАВА 1. ОПЕРАЦИЯ «СУКА-СВОБОДА». ДЕНЬ ПЕРВЫЙ.
Паспортный стол находится в здании, которое строили ещё при Брежневе. Об этом говорит запах — смесь нафталина, казённых чернил и чьей-то безнадёжности. Макс занимает очередь в 8:30 утра. Открывается в 9:00. За полчаса он успевает прочитать табличку «Берегите государственное имущество» сорок три раза и представить, как берёт эту табличку, заворачивает в неё свой паспорт и идёт пешком в Турцию. Через Казахстан. По пояс в воде.
— Молодой человек, вы живой?
Он поднимает глаза. Перед ним — тётя Люда. Лет пятьдесят, глаза как две кнопки «стоп» на старой панели управления. Бейдж приколот к кофте криво, но с вызовом — будто она сама решила, что буквы «Люда» должны смотреть на северо-запад.
— Да, — говорит Макс. — Я живой.
— Это мы ещё проверим. Ваши документы.
Он протягивает папку. Внутри — копия паспорта, оригинал, фотографии, квитанция об оплате пошлины и справка с места учёбы, которую он три дня выбивал у секретарши, которая согласилась поставить печать только после того, как Макс помог ей перетащить коробку с учебниками по истории — все двенадцать томов «Всемирного наследия», которые никто никогда не открывал.
Тётя Люда берёт папку. Открывает. Закрывает. Смотрит на Макса.
— Вы где работаете?
— Нигде.
— А как же вы планируете выезжать за границу без места работы? — Голос у неё как наждак по стеклу. — Вас там никто не ждёт.
— Я сам себя жду.
Пауза. Тётя Люда моргает один раз. Медленно. Как будто её веки — это шлагбаум, который поднимают только в исключительных случаях.
— Себя вы найдёте в соседнем отделе, — говорит она. — Через два года. После трёх справок. Следующий!
Макс хочет возразить. Хочет сказать, что это не смешно, что он готов ехать хоть разнорабочим, хоть посудомойкой, хоть аниматором в отеле, где постояльцы вытирают руки о шторы. Но тётя Люда уже смотрит мимо него на женщину с ребёнком, который грызёт погремушку с такой злостью, будто это его бывший муж.
Он забирает папку. Выходит на улицу. Достаёт телефон. Набирает Коляну.
— Алло?
— Я не пробил стену, — говорит Макс. — У них броня из советской бюрократии.
— Слушай, а ты не думал, — Колян жуёт что-то, судя по звуку — сухарики, — что, может, не надо никуда ехать? Ну, Челябинск — это же типа наш Лондон. Только вместо Темзы — река Миасс, в которой топят котят.
— В Лондоне тоже топили, — мрачно отвечает Макс. — Просто давно.
— Ну и сиди. Я вот вчера в «Красном Белом» скидку на сметану взял. Ты представляешь? Двадцать процентов. Такое только здесь.
Макс сбрасывает. Потому что скидка на сметану — это не повод остаться. Это повод проверить, не пора ли тебе уже вскрыться, пока не начал радоваться акции на куриные окорочка.
Он идёт вдоль домов. Снег под ногами скрипит, как старый матрас. На остановке — мужик в телогрейке пьёт пиво. Не «Балтика», не «Жигулёвское». Просто пиво из пластикового стакана, которое называется «пиво», потому что называть его как-то ещё было бы слишком оптимистично.
Мужик смотрит на Макса. Улыбается. У него нет трёх зубов, но улыбка такая широкая, что кажется — сейчас он скажет что-то мудрое. Например, «жизнь — это как гандон: лучше иметь и не нуждаться, чем нуждаться и не иметь».
— Эй, молодой, — говорит мужик. — Мелочи не найдётся?
Макс достаёт монету. Десять рублей. Кидает в стакан.
— Спасибо, сынок. — Мужик поднимает стакан. — Да пребудет с тобой сила. Или что там сейчас модно.
Макс идёт дальше. Через два квартала — его дом. Панельная девятиэтажка, лифт с надписью «не балуйтесь», запах кислой капусты на лестничной клетке. Он поднимается пешком. Потому что лифт — это лотерея: либо доедешь, либо застрянешь и будешь слушать, как сосед сверху занимается сексом с женщиной, которая стонет как чайка, у которой отняли рыбу.
Квартира. Прихожая. Коридор, заставленный лыжами, которыми никто не пользовался с 2008 года.
— Сынок, ты? — голос мамы с кухни.
— Я.
— Раздевайся, садись есть. Борщ грелся.
Макс проходит на кухню. На столе — тарелка. В тарелке — борщ. Свекольный, густой, с мясом, которое отходит от кости одним движением ложки. Рядом — хлеб «Дарницкий», нарезанный толстыми ломтями. Сметана — отдельно, в пиале с отбитым краем.
— Мам, я не голоден.
— Я не спрашиваю, голоден ты или нет. Я говорю: садись есть. Ты с утра ничего не ел.
— Я не хочу есть.
Мама садится напротив. Смотрит тем взглядом, который может разоружить танковую дивизию. В этом взгляде — тридцать лет работы в бухгалтерии, двадцать лет воспитания двоих детей и пятнадцать лет привычки не спать до полуночи, потому что «надо же дождаться, пока вернётся отец».
— Максим, — говорит она тихо. — Ты можешь не хотеть есть. Ты можешь не хотеть жить. Но ты сядешь и съешь этот борщ, потому что я его варила четыре часа и, если ты не съешь, я обижусь.
— Ты не обижаешься. Ты манипулируешь.
— А есть разница?
Макс садится. Берёт ложку. Первый глоток — и всё внутри сжимается. Потому что борщ хорош. Борщ всегда хорош. Даже когда тебе девятнадцать, даже когда ты ненавидишь этот город, даже когда твоя мечта умещается в одном рюкзаке — борщ остаётся единственным, что здесь сделано правильно.
— Мам.
— Мм?
— Я всё равно уеду.
Мама молчит. Режет хлеб. Макс замечает, что руки у неё дрожат. Не сильно. Так — едва заметно, как будто внутри неё живёт мелкий трус, который колотится о рёбра.
— Я знаю, — говорит она. — Но сначала доешь.
Он доедает. Всю тарелку. До последней капли.
Ночью, лёжа в кровати, Макс смотрит в телефон. Открывает карту мира. Водит пальцем. Европа — дорого. Азия — страшно. Африка — жарко и непонятно с вакцинами. Остаётся то, что он называет «Серая зона» — бывшие республики, где есть горы, интернет и шанс найти работу без знания языка.
Армения.
Он читает статью. «Средняя зарплата — 300 долларов». «Аренда комнаты — 100 долларов». «Лаваш — 10 рублей». И горы. Арарат. Библия, ковчег, голуби, всё такое.
Макс пишет в заметках: «План. 1. Деньги — 50 тысяч. 2. Билет — 15 тысяч (S7, через Москву). 3. Жильё — искать на месте. 4. Армянский — выучить ещё 20 фраз. Главное — „где туалет“ и „вызовите полицию, этот человек украл мой лаваш“».
Засыпает он под звук батарей. Они стучат. Постукивают. Переговариваются, как старухи в очереди за пенсией. И Максу кажется, что он слышит в этом стуке что-то важное. Может быть, «останься». Может быть, «уезжай». Может быть, просто «трубы старые, мать их, когда уже дадут отопление».
Он не знает.