Макс Короватый – Архитектор реальности (страница 3)

– Смотри, – Элион ткнул пальцем в экран. – Это твой страх. Видишь, вот эти красные прожилки? Они всё ещё здесь, после всего, что ты пережила. Но смотри, – он провёл пальцем по узору, – они уже не главные. Золото преобладает. Это спокойствие. Тепло. Доверие.

Кайя смотрела на экран, и Прот видел, как её глаза увлажняются.

– Спасибо, Элион, – тихо сказала она.

– Не за что, – отмахнулся он, но было видно, что доволен. – Это я для всех делаю. Чтобы мы лучше себя понимали.

Они оставили его возиться с приборами и пошли дальше, к самому краю скалы, где был оборудован наблюдательный пост. Там, в тени нависающего каменного козырька, стоял Тал.

Он не обернулся на их шаги. Он вообще редко оборачивался. Высокий, сухой, с лицом, пересечённым старым шрамом от энергетического разряда, он казался частью скалы – такой же неподвижный, такой же вечный. В руках у него был компактный сканер, направленный на дальние подступы к обсерватории.

Но когда они подошли ближе, Прот заметил: в свободной руке Тал держал что-то маленькое, потёртое. Фотографию. Старую, с загнутыми углами, на которой угадывались очертания двух фигур – женщины и ребёнка. Тал смотрел на неё не с тоской, а с тихой, застывшей болью, которую носят в себе годами и уже не надеются выплакать.

Он заметил их взгляды, коротко кивнул и убрал фотографию в нагрудный карман куртки. Ни слова. Ни объяснения. Только жест, сказавший больше любых речей.

– Всё чисто? – спросил Прот, подходя.

Тал кивнул. Один раз. Коротко.

– Резон не появлялся?

Покачал головой.

– Ладно. Спасибо.

Тал снова кивнул. Они пошли обратно.

– Ты видел? – тихо спросила Кайя, когда они отошли достаточно далеко.

– Видел.

– Интересно, кто они?

– Не знаю. Но он носит их с собой. Значит, они всё ещё с ним.

3

Резон появился, когда солнце уже коснулось горизонта, окрашивая небо и кристаллы внизу в цвета расплавленной меди и запёкшейся крови. Он вышел из тайного хода – узкой расселины в скале, которую Тал держал на контроле, – и сразу стало понятно: новости плохие.

Плащ, когда-то тёмный, теперь казался серым от пыли и дорожной грязи. Полы истёрлись, на плече – свежая прореха. Лицо осунулось, под глазами залегли не просто тени – провалы. И новая морщина, глубокая, от крыльев носа к уголкам губ, которой не было ещё месяц назад.

Резон вошёл в главный зал, сбросил плащ на спинку стула и рухнул на сиденье, будто ноги держали его с трудом.

– Чай будешь? – спросила Кайя.

– Буду. – Голос сел, сорвался на хрип. – Хотя, наверное, стоило бы выпить чего покрепче.

Прот налил ему чаю, пододвинул ближе. Резон взял кружку, отхлебнул – и обжёгся. Дёрнулся, поставил кружку, даже не поморщившись от боли. Просто не заметил.

– «Хор Безмолвия» активизировался, – сказал он, глядя в одну точку. – В прошлом месяце уничтожили три поселения на окраинах Осадка. Не просто разграбили – стерли с лица земли. Вместе с людьми, артефактами, кристаллами. Ничего не оставляют.

Кайя замерла с кружкой в руках. Прот нахмурился.

– Почему мы не знали?

– Я узнал только вчера. Информацию глушат. Конклав не хочет паники, а «Хор»… они действуют быстро и чисто. – Резон снова взял кружку, на этот раз осторожнее, отхлебнул. – Их лидер, женщина по имени Вера, – бывшая жительница Нижних Палуб. Потеряла семью во время одного из сбоев Сомы пять лет назад. С тех пор её вера абсолютна: любые контакты с «чужим» – будь то Сома, Создатели или даже мы, – ведут к гибели. Они не просто фанатики. Они мученики. Идут на смерть с улыбкой.

– Они знают про нас? – спросил Прот.

– Пока нет. Но это вопрос времени. Ваша обсерватория – крупнейший известный мне очаг «ереси» с их точки зрения. – Резон помолчал, покрутил кружку в руках. – Это ещё не всё. На границе Зоны появилась новая группа. Они называют себя «Апейронистами». Поклоняются «дикому бытию», Апейрону. Считают, что Создатели – это мост к абсолютной свободе, и нужно не бояться, а стремиться раствориться в них.

– Раствориться? Как? – спросила Кайя.

– Они живут в состоянии постоянного резонанса с Сомой. Практикуют коллективные медитации, обмениваются Рефренами, стирают границы между «я» и «не-я». Выглядят… – Резон запнулся, подбирая слово. – Выглядят счастливыми. Сияющими. Но глаза у них пустые. Они теряют себя. Добровольно.

Прот и Кайя переглянулись. В воздухе повисла тяжёлая тишина.

– Зачем ты нам это говоришь? – спросил Прот.

– Чтобы вы знали. Чтобы были готовы. – Резон поднялся, прошёлся по залу, остановился у окна, глядя на закат. – Ваш «Вопреник» изменил мир. Он дал людям вопрос. Но вопросы пугают. И разные люди отвечают на страх по-разному. Одни хотят уничтожить всё, что вызывает вопросы. Другие – раствориться в вопросах, потеряв себя. И только единицы… – он обернулся, посмотрел на них, – только единицы пытаются искать ответ, оставаясь собой. Вы – такие. И поэтому вы в опасности.

Он помолчал, потом добавил тише:

– Есть ещё кое-что… но пока не время. Мне нужно проверить данные.

Прот шагнул к нему.

– Какие данные?

– Позже. – Резон мотнул головой. – Если подтвердится – скажу. Не хочу сеять панику раньше времени.

Он забрал плащ, кивнул на прощание и вышел так же бесшумно, как появился. Тишина, повисшая после его ухода, была тяжёлой, густой, как перед грозой.

4

Вечер опустился на обсерваторию быстро. Солнце ушло за горизонт, и Зона зажглась своими огнями – миллионами холодных, переливающихся искр, мерцающих в кристаллических лесах. Небо стало тёмно-синим, почти чёрным, и первые звёзды проступили на нём робкими, неуверенными точками.

Прот и Кайя сидели на смотровой площадке – небольшом балконе, выступающем из стены обсерватории, откуда открывался вид на бескрайние просторы Зоны. Внизу, в долине, уже зажглись огоньки поселения – тёплые, живые, такие уязвимые на фоне холодного сияния кристаллов.

Кайя куталась в плед, хотя ночь была тёплой. Прот сидел рядом, обняв её за плечи, и слушал тишину. Она была особенной – не мёртвой, а выжидающей. Как будто сам мир затаил дыхание перед чем-то неизбежным.

– Ты чувствуешь? – тихо спросила Кайя.

– Что?

– Тишину. – Она повернулась к нему, и в её глазах отражались огни Зоны. – Сома сегодня… она молчит. Не поёт, не шепчет, не гудит. Просто… ждёт. – Она помолчала, подбирая слова. – У меня такое чувство, будто я иду по тонкому льду. Знаешь, когда под ногами потрескивает, а ты не знаешь, провалишься или нет? Вот здесь – то же самое. Только лёд – это вся Сома.

Прот прислушался к себе. Он не обладал её чувствительностью, но за год жизни рядом с ней научился улавливать отголоски. И сейчас он тоже почувствовал: что-то было не так. Слишком ровно гудели системы. Слишком тихо перекликались кристаллы.

– Это из-за Резона? Из-за его новостей?

– Не только. – Кайя положила голову ему на плечо. – Это глубже. Там, в Сердцевине… что-то меняется. Я не знаю, что. Но мне страшно.

– Мы справимся, – сказал Прот, сжимая её плечо. – Мы всегда справлялись.

– А если нет? Если в этот раз не справимся?

Он не знал, что ответить. Поэтому просто поцеловал её в макушку и притянул ближе. Они сидели молча, глядя на звёзды и слушая тишину. Ветер шевелил её волосы, и они пахли травяным чаем и сном.

– Прот, – сказала Кайя через минуту, другую, вечность.

– М?

– Я хочу ребёнка.

Он замер. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, тёплые, невозможные. Руки, сжимавшие её плечи, дрогнули.

– Что? – переспросил он, боясь, что ослышался.

– Я хочу ребёнка, – повторила Кайя. Она подняла голову, посмотрела ему в глаза. В её взгляде не было сомнений. Только твёрдая, выстраданная решимость, смешанная со страхом – тем самым, который она только что описывала. – Я знаю, что мир – дерьмо. Знаю, что опасно. Знаю, что мы не знаем, что будет завтра. Но если мы будем ждать, пока станет безопасно, мы никогда не начнём жить.

Прот молчал. В голове крутился вихрь мыслей: страх, нежность, надежда, ужас, любовь. Всё вместе. Он представил её с животом. Представил маленькое существо с её глазами и его упрямством. Представил, как учит его чинить дурацкие чайники. И представил, как это существо может погибнуть в том мире, о котором говорил Резон.

– Я боюсь, – честно сказал он. Голос сел, сорвался.

– Я тоже, – ответила она. – Но я больше боюсь никогда не попробовать.

Он прижал её к себе, крепко, до хруста. Спрятал лицо в её волосах, вдохнул запах – травы, солнце, тепло. Пальцы впились в ткань её куртки так, что костяшки побелели.