Макс Короватый – Архитектор реальности (страница 2)

В голове – густая, утренняя пустота, когда мысли ещё не проснулись, а тело уже требует кофеина. Чайник, который он держал в руках, был холодным, но от прошлых бесчисленных попыток металл казался обжигающе ледяным – памятью о каждом разе, когда он обжигался паром, думая, что на этот раз всё получилось.

– Ну, давай, – прошептал он, обращаясь к чайнику, как к живому существу. – Ты же можешь. Мы же договаривались.

Чайник молчал. В его потрёпанном, покрытом патиной боку зияла трещина, через которую тонкой струйкой сочилась вода, образуя на полу маленькую, но настойчивую лужу. Чайник был ровесником обсерватории, пережил Великий Раздор, двух владельцев и чёрт знает сколько циклов перепайки, но сейчас, кажется, решил, что пора на покой.

– Он тебя не слышит, – раздалось от дверного проёма.

Прот обернулся. Кайя стояла, прислонившись плечом к косяку, скрестив руки на груди. Короткие волосы цвета воронова крыла чуть влажные после умывания, серебряные нити, вплетённые в них, слабо мерцали в утреннем свете, льющемся через мутноватое стекло купола. На губах – лёгкая, сонная усмешка. Глаза – тёплые, медные, с искорками смеха.

– Он меня слышит, – возразил Прот, не оборачиваясь. – Просто притворяется.

– С каких пор чайники умеют притворяться?

– С тех пор, как мы поселились в месте, где кристаллы поют, а деревья растут корнями вверх. Всё возможно.

Кайя фыркнула, отлепилась от косяка и подошла ближе. Её босые ноги бесшумно ступали по тёплому камню. Она присела рядом, заглянула через плечо, и он почувствовал её запах – смесь чистой ткани, сушёных трав и того неуловимого тепла, которое не мог объяснить словами, только чувствовать каждый раз, когда она оказывалась рядом.

– Дай сюда, – она протянула руку, и он увидел на её пальце маленькую мозоль – от пера, которым она писала свои заметки в толстых тетрадях.

– Я сам.

– Прот, ты уже полчаса с ним воюешь. Дай.

Он сдался. Протянул чайник и злополучную прокладку. Кайя взяла их, покрутила в пальцах, оценивая масштаб катастрофы. Её пальцы – тёплые, сухие, с той самой мозолью – на секунду коснулись его ладони, когда она принимала чайник. Короткое прикосновение, от которого у него внутри что-то дрогнуло, хотя, казалось бы, за год можно привыкнуть.

Она ловко, одним движением, пристроила прокладку под нужным углом и слегка надавила. Чавк. Прокладка встала на место.

– Видишь? – она улыбнулась, протягивая ему чайник обратно. – Просто нужно не бить, а ласкать.

– Философия на всю голову, – проворчал Прот, принимая чайник, но не удержался и улыбнулся в ответ.

Кайя поднялась, прошла к маленькой плитке, стоящей в углу, щёлкнула тумблером. Синий огонёк зажёгся, нагревая контур. Она достала с полки две керамические кружки – грубые, обожжённые вручную, с неровными краями, одну из которых слепила сама в прошлом месяце, – и банку с молотым кофе. Запах – густой, терпкий, обещающий – пополз по мастерской, смешиваясь с запахами масла и металла.

– Смотри, – сказала она, насыпая кофе. – Ещё год назад я думала, что утро без кофе – это утро без смысла. А теперь…

– А теперь?

– А теперь я думаю, что утро без тебя, ворчащего на этот дурацкий чайник, – это утро без смысла.

Прот замер с чайником в руках. Солнечный луч – настоящий, не голографический, пробившийся сквозь разводы на куполе – упал на её лицо, высветлив смешинки в глазах, тёплую рыжину в волосах, маленькую ямочку на щеке, которая появлялась, когда она улыбалась особенно широко.

– Ты становишься сентиментальной, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Я всегда была сентиментальной. Просто раньше мне приходилось это скрывать, чтобы циничный эхо-ловец не сбежал при первой возможности.

– Я бы не сбежал.

– Сбежал бы. – Она разлила кипяток по кружкам, пар взвился в воздух, закручиваясь в причудливые спирали. – Но теперь поздно. Терпи.

Она протянула ему кружку. Их пальцы соприкоснулись – его, в масляных пятнах, с чёрной каймой под ногтями, и её, тонкие, с обкусанными ногтями и той маленькой мозолью. Тёплые. Живые. Настоящие. Он задержал прикосновение на секунду дольше, чем нужно, и она не убрала руку.

Прот отхлебнул кофе, обжёгся, чертыхнулся. Кайя рассмеялась – звонко, открыто, запрокинув голову, и смех заметался под сводами мастерской, отражаясь от стен, заставленных инструментами и артефактами.

– Всё с тобой ясно, – буркнул он, но в голосе не было злости. Только уютная, домашняя теплота.

Они пили кофе молча, глядя, как солнечные лучи медленно ползут по стенам, высвечивая то одну, то другую деталь обжитого пространства. Где-то в глубине обсерватории гудели системы жизнеобеспечения – ровно, успокаивающе. Снаружи, за толстыми стенами, едва слышно перекликались кристаллы – их утреннюю песню Мира называла «пробуждением».

– Пойдём прогуляемся, – сказала Кайя, допив кофе и ставя кружку в раковину. – Пока солнце не ушло.

Прот кивнул, поднялся, на ходу вытирая руки ветошью. Взял её за руку – просто так, потому что мог, потому что хотел, потому что это стало привычкой, от которой не хотелось отвыкать.

Они вышли из мастерской в длинный коридор, ведущий к главному залу. Стены здесь были покрыты странными, живыми узорами – кристаллические прожилки, проросшие сквозь камень, пульсировали слабым, голубоватым светом в такт биению Сомы. Где-то впереди слышались голоса, лязг металла, тихое пение.

Жизнь.

2

Марк сидел на корточках посреди гидропонной теплицы, вросшей в скальный выступ рядом с обсерваторией, и сосредоточенно ковырялся в системе подачи питательного раствора. Прот и Кайя остановились в проходе, наблюдая.

Руки Марка – широкие, в шрамах и мозолях, с обломанными ногтями – двигались с удивительной нежностью. Они перебирали тонкие трубки и датчики так бережно, будто те были живыми. В одном из углов теплицы, среди буйной зелени, торчал чахлый, болезненный побег – листья пожелтели, стебель поник.

Марк заметил его, замер на секунду, а потом наклонился совсем близко и что-то прошептал. Прот не разобрал слов, но увидел, как шевелятся его губы. Он говорил с растением – тихо, настойчиво, почти нежно. Потом осторожно коснулся пальцами пожелтевшего листа, погладил его, будто утешая.

– Привет, – окликнула его Кайя.

Марк поднял голову, и на его обветренном, изрезанном морщинами лице появилось выражение, которое год назад никто бы не смог представить: спокойное, почти умиротворённое. Без того лихорадочного фанатизма, что горел в его глазах, когда он был Эхофетом, без вечной готовности к самопожертвованию.

– Привет, – сказал он просто, вытирая руки о ветошь. – Смотрите, как пошли. Третья генерация уже не боится местного грунта.

Он указал на грядки, где вперемешку с привычными ростками торчали странные, чуть светящиеся стебли. Марк экспериментировал, пытаясь скрестить обычные культуры с энтропийными зарослями, надеясь получить растение, способное выживать в жёстких условиях Зоны.

– Красиво, – сказала Кайя, присаживаясь рядом и проводя пальцем по бархатистому листу. – Ты знаешь, что они чувствуют?

Марк кивнул. Он уже не удивлялся её вопросам.

– Им нравится здесь. Тепло, влажно, и Сома… она их не давит, а кормит. – Он помолчал, потом добавил тише, глядя на чахлый побег: – А этот болеет. Не хочет принимать местную воду. Я ему объясняю, что другой не будет. Может, поймёт.

– Поймёт, – уверенно сказала Кайя. – С кем поведёшься…

Марк усмехнулся – коротко, но тепло.

Дальше их путь лежал к небольшой ротонде под открытым небом. Здесь, в естественном углублении скалы, сидела Мира.

Она была в своей обычной позе: скрестив ноги, закрыв глаза, ладони раскрыты на коленях. Вокруг неё, аккуратным полукругом, были разложены кристаллы – разных размеров, оттенков, степени чистоты. Большинство мерцали ровно, переливаясь мягкими цветами. Но один – тусклый, мутновато-серый – лежал отдельно, чуть в стороне.

Мира открыла глаза, посмотрела на подошедших, улыбнулась. Потом взяла в руки тот самый тусклый кристалл и начала гладить его – медленно, осторожно, кончиками пальцев. Она ничего не говорила, просто водила пальцами по холодной поверхности, и Прот вдруг заметил, что серый оттенок начинает уходить. Кристалл засветился – сначала слабо, потом всё ярче, пока не замерцал ровным, тёплым светом.

Мира улыбнулась ему – не отстранённо, а почти по-матерински, с той нежностью, с какой гладят испуганного ребёнка.

– Боялся, – сказала она тихо, словно извиняясь за него. – Думал, что мы его бросим. Пришлось объяснить, что это его дом.

Она положила кристалл обратно в круг, и тот запел в унисон с остальными.

Дальше путь лежал мимо мастерской Элиона. Её не нужно было искать – достаточно было идти на звук. Тонкое, вибрирующее жужжание, прерываемое ритмичным постукиванием и время от времени – приглушёнными проклятиями.

Элион сидел за верстаком, заваленным микросхемами, проводкой и полупрозрачными платами. Увидев Кайю, он оживился, схватил со стола тонкий браслет, усеянный микроскопическими кристаллами.

– «Пульсомер», – объявил он, сияя. – Новый прототип. Показывает не пульс, а эмоциональный фон. Давай руку.

Кайя протянула запястье. Элион надел браслет, и на крошечном экранчике вспыхнула шкала, потом цифры, а затем начал проступать сложный, переливчатый узор – то красноватый, то золотистый, то глубокий синий.