Макс Коллинз – Агата и тьма (страница 30)

Однако женщины им нравились: их сочли гостеприимными и не такими искушенными, как их предупреждали.

Были и те – и американцы, и лондонцы, – для кого затемненный город, особенно зимний, был прекрасен. В воздухе стоял острый свежий запах. В любое время года американцы находили Лондон пахучим: город без центрального отопления, жгущий «длиннопламенный» уголь, тот маслянистый сланец, который, сгорая, оставляет особый резкий запах. Даже местные жители чувствовали, что в городе действительно на удивление хорошо пахнет: бензиновых паров почти не стало из-за очень малого количества автомобилей на улицах (зато конных повозок стало больше – с их собственными ароматами).

Лондон в лунном свете мог демонстрировать архитектурные чудеса своих строений. Влюбленные – будь то помолвленные парочки или мимолетные союзы – могли, взявшись за руки, гулять вдоль залитой луной Темзы или по уютным улочкам, наслаждаясь романтическим спокойствием затемнения… или это было затишье? Луна ведь может осветить путь бомбардировщику…

Ночной Потрошитель – пресса продолжала вбивать в головы это прозвище – не любил лунного света: его защищала темнота, он убивал в тишине, делая своими жертвами уличных девок, хотя и респектабельная леди, идущая в одиночестве, как Эвелин Маргарет Гамильтон, тоже могла быть принята им за добычу.

Если вышедших поразвлечься работниц фабрик и школьниц в Вест-Энде вдруг оказалось больше, чем закаленных проституток, то причина была в том, что эти последние поняли, что их избрали жертвами, и боялись выходить, зная, что улицы, на которых они обычно охотятся, стали охотничьими угодьями другого хищника, гораздо более опасного, чем они. Он нанесет новый удар, этот новый Потрошитель – в этом сомневаться не приходилось: жажда крови держала его в своих жестоких когтях.

Джек-Потрошитель убил свои восемь или более жертв за период, растянувшийся больше чем на год.

Но даже Джек-Потрошитель не убивал четырех женщин за пять дней.

8. Выжившие

Женщина сидела напротив инспектора Гриноу в его временном кабинете в полицейском участке Тоттенхэм-Корт-роуд, положив одну стройную, словно мореную, ногу на другую и скрестив на весьма внушительной груди руки.

Десять лет назад чертами своего сердцевидного личика она могла бы соперничать с любой молодой киноактрисой, но сейчас, в тридцать пять, эти черты застыли наподобие маски – что, конечно, только подчеркивал густой макияж: поддельная родинка, алое пятно немаленьких губ… В ярком свете помещения неровно наложенная косметика была очень заметна, неприглядным образом забившись в щербины нарумяненных щек. Густо-синие глаза прятались под тяжелыми веками, светлые же волосы все-таки не были крашеными, а составляли наследие нордических предков. Несмотря на вульгарность женщины, Тед Гриноу легко мог понять, почему какой-нибудь простофиля захочет расстаться с несколькими шиллингами ради ее внимания.

– Вы мне не верите, да, шеф?

– На тысячу фунтов ты долго сможешь шиковать, Грета.

Одна из газет, «Мировые новости», обещала тысячу фунтов в качестве награды за «информацию, которая приведет к поимке, аресту и осуждению Ночного Потрошителя». Это заставило шлюх выползти из щелей – и Гриноу пришлось посадить четырех человек в четыре кабинета, чтобы разобраться с ордами внезапно пожелавших сотрудничать дам легкого поведения.

История Греты оказалась достаточно интересной, чем и привлекла внимание инспектора.

Она утверждала, что накануне ночью, спустя примерно два часа после убийства Дорис Жуаннэ, молодой пилот подошел к ней в баре у «Трокадеро». Он завязал разговор, угостил выпивкой и сэндвичем. По словам Греты, летчик показал пачку купюр и сделал «непристойное предложение». Когда она отказалась и ушла, чтобы вернуться к себе, он последовал за ней, пихнув в какой-то дверной проем, и сказал: «Дай я хоть поцелую тебя на прощанье», а когда она сказала «нет», начал ее душить.

– Я стала вырываться, ударив его коленом в бубенчики, и он что-то уронил… кажется, противогаз… а я заорала что есть мочи, и он убежал в темноту, как испуганная крыса.

Вот над этим рассказом Гриноу сейчас размышлял. Наконец он сказал ей:

– Как я могу поверить твоему рассказу, Грета, когда в нем полно лжи?

– Так это я сама себе поставила, да? – спросила Грета Хейвуд, расстегивая пуговицу шелковой блузки и негодующе указывая на синяки на шее.

– Нет, но твой сутенер вполне мог.

– Я не работаю ни на какого кота! – выпалила она. – Я сама на себя работаю, вот!

Это было интересное заявление, и сразу по двум причинам.

Во-первых, Грета до того момента явно старалась избежать обвинений в проституции, не признавая, что сама предложила себя неизвестному летчику, держась невероятной версии о том, что ее «добродетель» была оскорблена.

Во-вторых, она случайно натолкнула Гриноу на важную мысль: все подвергшиеся нападению Потрошителя девушки – по крайней мере, те, кто приводил его к себе – не имели защиты сутенера, или «кота», как называли его девицы типа Греты. Во многих случаях сутенер следил бы за происходящим, оставаясь рядом (возможно, с дубинкой наготове, чтобы помочь избавить бедолагу от денежек). В других случаях сутенер мог оставаться прямо в квартире, затаясь в соседней комнате или спрятавшись за портьерой.

Так что Потрошитель либо избегал столкновений с сутенером, либо ему чертовски везло.

– Грета, мы не станем обвинять тебя в приставании. Расскажи, как все было на самом деле.

– Ну… все так и было, как я сказала, – ну, почти так. Я познакомилась с этим пилотом у «Трока». Я уже ждала там клиента, но этот был такой милый. Так что мы выпили, а потом пошли к переулку… у «Капитанского стола»…

Гриноу кивнул:

– Дальше.

– Я светила на дорогу фонариком. Там я его выключила, мы зашли в дверную нишу, и он начал меня ласкать. Целовать. Я не позволяю каждому такую вот близость… Но он был красавчик. Милый такой и робкий…

Может ли это быть правдой? По ее описанию это вполне мог быть юный Камминз.

– …милый и робкий, пока не начал меня душить! Господи! Ну и вдарила же я его по…

– Значит, остальная часть твоего рассказа правдива?

– Еще бы нет. Вы за кого меня держите, шеф?

Гриноу не стал отвечать, а только спросил:

– Он и правда уронил свой противогаз?

– Клянусь мамочкиной могилой, правда. Я слышала стук.

– Хорошо. Я отправлю тебя к «Трокадеро» с моим сержантом. Покажешь ему, как и где все это происходило.

Инспектор отдал распоряжения, а потом вернулся за стол в неприбранном кабинетике и закурил одну из своих «фирменных» сигар. Карта лондонского центра с булавками в местах убийств занимала почти всю стену, шкафы картотеки теснились друг к другу – а он сидел лицом к стене из стекла и дерева с видом на помещение констеблей и следователей и стол приемной.

Это и правда было похоже на Камминза. Второй пилот, появлявшийся в деле – тот канадец, который ссорился с Маргарет Лоу – был чист: он сел на транспортный корабль на следующий же день после того, как мисс Уик позвонила с жалобой.

Однако Камминз был единственным из присутствовавших в театре «Сент-Джеймс», у кого было железное алиби на время убийств Эвелин Гамильтон, Эвелин Оутли, Маргарет Лоу и Дорис Жуаннэ: курсант находился в расположении училища, когда совершалось каждое из них! Журнал увольнений регистрировал моменты его прихода и ухода, а соседи подтвердили данные журнала.

Да и вообще – почему из всех пилотов в Лондоне это должен оказаться именно Камминз? Театр был связан всего с одним из преступлений. Из-за того, что в этом расследовании участвует Агата Кристи Маллоуэн, сам Гриноу стал мыслить, как чертов автор детективов, а не опытный коп!

Следователи у Агаты в романах могли собрать группу подозреваемых в библиотеке, чтобы обсудить улики и разоблачить злодея, который вежливо поучаствует в этом процессе – вплоть до того, что протянет руки для наручников. В реальной работе полиции – и в жизни Гриноу – единственным направлением расследования в этот момент был опрос почти бесконечной череды уличных шлюх. Он переговорил уже с сотней девиц (а в целом через участок их прошло примерно пять сотен): иногда разговор длился всего несколько минут, а иногда (как в случае с Гретой) – достаточно долго.

Необходимость полагаться на таких свидетелей, как Грета, совершенно не радовала Гриноу: ведь эти девицы по своей профессии были лгуньями, – даже без учета предложенных бульварной газетой тысячи фунтов.

Телефон пронзительным звоном вывел его из этих раздумий – и в ухе раздался обманчиво убаюкивающий баритон Фреда Черрилла, эксперта-дактилоскописта.

– Я поддерживаю соображения миссис Кристи насчет отпечатков на подсвечнике с камина у Лоу, – сказал Черрилл. – Правша, выдирая свечу из подсвечника, наверняка возьмется левой рукой за подставку, а правой схватит свечу. Процесс будет обратным в случае левши.

«Теперь у нее и чертов Черрилл стал мыслить, как автор детективов!»

– На самом деле, – проговорил Гриноу, затягиваясь сигарой, – она предпочитает «миссис Маллоуэн». Но она очень наблюдательна под любым именем.

– Вот именно. Эти следы в пыли на туалетном столике в квартире Жуаннэ могут оказаться полезными. Но пока отпечатки из квартиры Лоу не слишком много дали.

– Почему это? Опять смазанные?

– Нет, они просто отличные: словно из учебника. Вдобавок к подсвечнику идеальные отпечатки нашлись на недопитом стакане пива и на ручном зеркальце. Просто у нас в картотеке этих отпечатков нет.